Мысль о городе, поставленном на верху горы, тотчас же обрывается, и Спаситель опять возвращается к речи о свете. Теперь ученики сравниваются с "светильником", который "светит всем в доме". Под λύχνος нельзя здесь разуметь "свечи" (как в русском переводе), но — лампу, налитую маслом, потому что свечи у греков и восточных были мало употребительны (Цан). Слово, переведенное в русск. под "сосудом", слав. под "спудом", есть латин. modius, хлебная мера, принятая и у греков, = 8,754 литра. По Морисону она равнялась евр. сате или сеа (Сата — древнееврейская мера объема сыпучих тел, третья часть ефы (ок. 6 л.).
Приветствие принимает сильно патетический тон и речь отличается большой красотой особенно на греческом и, вероятно, на всех языках. Соль земли, город, поставленный на горе и видный всем, "вы свет", "светильники", которых никто не ставит под сосудом, — и затем опять "свет, который должен светить всем людям, все эти поэтические образы здесь перемешиваются и представляют из себя мерцающий блеск бриллиантов, поворачиваемых то в одну, то в другую сторону. Свет исходит столько же от лиц, сколько и от их "добрых дел", которые им свойственны. Эти дела пусть видят люди и прославляют за них Отца Небесного. Слово καλός (= лат. pulcher) (в выражении τα καλά έργα) указывает больше на внешнюю красоту дел, "на проявление добра в похвальных действиях", чем только на мысль о них или на нравственно-теоретическое их достоинство. Различие между αγαθός и καλός, на русском языке выразить трудно. Оба слова значат: добрый. Но первое значит добрый сам по себе, независимо от внешнего проявления, а второе, прежде всего, — красивый, нравящийся, приятный. Спаситель говорит здесь о делах не только хороших, добрых самих по себе, но и красивых, приятных на вид, свет от которых столь же приятен и нужен, как свет солнца или светильника в темной комнате.
С этого стиха начинается новая речь, никакими переходными частицами (ούν, δε, αλλά) не связанная с предыдущей. Если бы она принадлежала обыкновенному оратору, то мы могли бы говорить, что, после приветствий, обращенных к слушателям, — он приступил теперь к изложению сущности дела. Но хотя, как мы сказали выше, речь Христа в 1-16 стихах и была приветственной и только при таком предположении для нас доступно сколько-нибудь ясное ее понимание, однако совершенно справедливо считают ее и изложением нового — новозаветного — закона.
Этот закон был нов потому, что ничего подобного люди никогда не слыхали прежде. Слушателям Христа могло казаться, что, преподавая новые законы, Он совершенно отменяет прежние. Могло быть и так, что и прежнее учение Христа, до нагорной проповеди, нам известное только отчасти, преимущественно из Евангелиста Иоанна, также казалось новым по сравнению с ветхозаветным законодательством. Такое мнение слушателей Спаситель подвергает теперь критике. Он говорит, что не отменяет прежнего закона, не хочет его разрушить или нарушить (καταλύσαι). Он ставит Свои новые законы в генетическую связь с прежними. Это хорошо выражено Самим Спасителем в другом месте, в притче о семени: "
"Ветхий Завет был первыми ступенями в великом ходе откровения и искупления, которые достигают своего завершения во Христе".
