Ты вышел из-за решетки тюремной.Ты вышел. Вы вместе. И жена твоя беременна.Взяв тебя под руку,Она гуляет с тобойПо кварталу.И легко, словно даже и не устала,Несет свою священную тяжесть.Ты горд собой и ею горд.Вечерний городОстывает, как будто пальцы ребенка озябли,И кажется, надоВзять и согреть в ладонях эту прохладу.Коты квартала у дверей мясной сошлись, как поклонники.А на втором этаже, грудью на подоконнике,Жена мясника, завитая, скучая и тая,Вечера созерцает картину.Небо чисто. Как раз там, где его середина,Первая вечерняя звездаБлестит, как налитая в стакан вода.В этом году бабье лето.Абрикосы уже пожелтели,А инжир еще зелен.Дочь молочника Георгия с наборщиком АхметомВышли гулять, и в тени пальцы их сплетены,И ты видишь это.В бакалейной лавчонке Сурена загорелись огни.Он армянской резни не забыл.Он убийцам отца не простит до конца, до смертной черты.Но он любит тебя, потому что и тыНе простил тех, кто помогНа лбу Турции выжечь это клеймо.Все чахоточные квартала, те, что уже не встают,Смотрят на вечер сквозь стекла.В кофейне — пьют, а околоМожно видеть печальную спину безработного сына прачки Фатьмы.Радио Осман-бея передает вечерние известия,И ты с женою вместе попадаешь в Корею,Где желтолицые люди сражаются с белым дракономИ куда грязным законом загнаны четыре тысячи Ахметов,Чтобы убивать своих братьев.Ты багровеешь от гнева, слушая это,И от бессилья вернуть их обратно.И печальНе вообще, не чья-то, какая попало,А именно твоя собственнаяБеснуется со связанными руками, как будто жену твою толкнули так, что она упалаПри тебе животом на камень. И ребенка уже не будет.Или как будто тебя опять судят,И снова в тюрьме, за решеткой, перед твоими глазамиПо суткамКрестьянеВ жандармских курткахБьют просто крестьян.Свалилась ночь. Пора и домой,Полицейский автомобиль, пахнущий тюрьмой,Дотерпев дотемна, выезжает из-за угла, светя на камни.— Не к нам ли? — шепчет жена.Час ночи
