Том 1. 1901-1914 полностью

Несмотря на необыкновенную свою производительность, старейшее мюнхенское общество уже не могло бы наполнить собою всего здания и вешает на дверях некоторых зал табличку «geschlossen» [закрыто (нем.)]. Оно призывает себе на помощь своих близких по духу собратьев других немецких городов и даже иностранцев и отводит им в этом году 16 зал. С другой стороны, и возникающие в Мюнхене молодые общества (последнее — Vereinigung für graphische Kunst) [Союз графических искусств (нем.)] с удовольствием берут себе отдельные залы, предлагаемые им по настоянию принца-регента, обеспокоенного падением «родового начала» в искусстве. Кроме только что названного еще два таких же общества (Scholle и Luitpoldgrouppe)^{87} получили в этом году 19 зал. Трудно описать то ощущение, которое испытываешь при подчас неожиданном переходе из залы, увешанной «добросовестными» и «старательными» пейзажами, жанрами и портретами, в залу, где видишь картины, лишенные всякой старательности: будто кнутом хлестнет по глазам! Иногда вы даже сразу не скажете, красиво ли это, как в жаркий день, вскочив в свежую воду, не можете сразу определить, насколько холодна вода. Иногда, наоборот, эта нестарательная зала кажется вам необыкновенно красивой и надо некоторое время, чтобы разобрать, что тут действительно хорошо и что только таким показалось. Особенно сильно это впечатление от зал группы «Scholle».

Захватывающе сильный контраст между огромным белым пятном (белый диван, на нем совсем белая дама с белым лицом и волосами, белая же борзая собака) и узкой полосой темного моря цвета индиго, между серым небом, по которому тянутся темно-серые же облака в форме огромных диких гусей, и ярко-желтой клеткой с желтой канарейкой, висящей как бы на самом небе, — таково одно из «панно для музыкальной комнаты» Fr. Erler'a^{88}. Скучный и грязный в своих портретах, этот молодой еще художник слишком эффектен и насильственно оригинален в картинах. Иначе, конечно, не может и быть: раз художник видит природу так бессильно и вяло (в портретах), ему приходится выдумыватьсвои задачи, не имея истинной почвы под ногами; лишенный необходимой связи с первоисточником, он должен строить свой дом «на песке». Я слышал, что упомянутую вещь Erler написал в неделю, перед самой выставкой. Это сообщается то с уважением, то с восторженным удивлением. Но я не знаю, чему тут радоваться… Böcklin^{89} говорил, что истинная картина «должна представляться как бы огромной импровизацией». Позволю себе прибавить, что при этом совершенно безразлично, создалась ли эта истинная картина в восемь дней или в восемь лет. Я принужден остановиться на этом обстоятельстве потому, что в последнее время в Мюнхене все больше дорожат «быстротою производства». Чтобы под нее подделаться, художники беспорядочно нагромождают кучи красок и кладут эти краски какими-то необыкновенными закорючками. И в этом будто бы сказывается темперамент. Нет ничего противнее и вреднее таких технических насильственных мод. Искренний темперамент не подделать никакими приемами. Он сказывается сам и надолго приковывает к себе внимание. Этим редким качеством отличается другой участник Scholle — Eichler^{90}. В его вещах обыкновенно искренняя поэзия идет об руку с тонким и добродушным юмором; они не выдуманы, а возникли в нем сами из чистой любви к природе. В жаркий день по краю холма, в тени густой листвы деревьев, идут четыре пожилых господина с сюртуками, переброшенными на руку, со сдвинутыми на затылок шляпами, за лентами которых воткнуты сосновые ветки. Внизу, в залитой солнцем долине, крестьяне убирают сено. Walter Georgi^{91} занял целую маленькую залу фризом, приспособленным для печатания в простых красках и построенным на сочетании белого, серо-зеленого, светло-желтого и бледно-лилового тона. Это — различные осенние пейзажи, иногда с одной или двумя маленькими фигурами: большой белый дом вдали на холме, перед ним парк, смешанная листва которого переходит к одному краю в большое светло-желтое пятно, длинный серый мостик, и на нем — две фигурки черного господина и бледно-лиловой дамы. Или серый день, длинные ряды серых скамей и столов загородного кабачка, желтые каштаны и пара меланхолических кур на первом плане.

Luitpoldgrouppe в своих 16 залах дает меньше интересного, чем з маленьких залы Scholle. «Гвоздем» ее остается Raffael Schuster-Woldan^{92}, который, впрочем, на этот раз тоже малоинтересен. Bartels, Marr, Thor^{93} и мн. др. как бы копируют свои старые вещи. Много встречается в наши дни таких «хороших» вещей, о которых, отвернувшись, моментально забываешь.

Большая коллекция умершего недавно Faber du Faur'a^{94} производит в конце концов тяжелое впечатление. Его ранние работы — сухи, академичны и часто прямо плохи. Позже он натолкнулся на взаимодействие сильных красочных эффектов, на котором построен у него целый ряд подчас очень интересных эскизов. В картинах же он так и не сумел ни разу сохранить то главное, что было намечено в эскизе.