— Он уж, — говорила рассказчица, — один раз было убил ее с сердцов, насилу водой отлили, а другой раз, вот как последний набор был, сам в некруты просился, — не отдали, тесть перепросил, что работника в дворе нет. А теперь, — прибавила баба, — ребят, что ли, он жалеет, тоже двое ребятишек есть, либо уж обтерпелся он, только ничего не слыхать. Работает как вол, никуда не ходит, только свои песни поет. Это-то допрежь, как его жена допекала, так с бабами, бывало, баловался; была у него тож своя полюбовница, а нонче уж и этого не слыхать стало…
— А не слыхать! — подтвердили бабы.
— Где ж его полюбовница? — спросила Настя.
— Вывели их в сибирскую губерню, на вольные степи. Туда и она пошла с своими, с семейными.
— Стало, замужняя была?
— Известно, баба: не девка же.
— Может, вдова.
— Нет, хозяин был, да она своего-то не любила, а Степку смерть как жалела.
— Да что ж жена-то его не любит, что ль? — спросила Настя.
— Не то, девушка, что не любит. Може, и любит, да нравная она такая. Вередует — и не знает, чего вередует. Сызмальства мать-то с отцом как собаки жили, ну и она так норовит. А он парень открытый, душевный, нетерпячий, — вот у них и идет. Она и сама, лютуя, мучится и его совсем и замаяла и от себя отворотила. А чтоб обернуться этак к нему всем сердцем, этого у нее в нраве нет: суровая уж такая, неласковая, неприветливая.
— Вот как ты до своего мужа, — смеясь, сказала солдатка Насте.
— Приравняла! — воскликнула Домна. — Что Гришка, а что Степан. Тому бы на старой бабе впору жениться, а этого-то уж и полюбить, так есть кого.
На вешнего Николу у нас престольный праздник и ярмарка. Весь народ был у церкви, и Настя с бабами туда ходила, и Степан там был. Степан встретился с бабами. Он нес на руках пятилетнего сынишку и свистал ему на глиняной уточке. Поздоровались они и несколькими словами перебросились. Степан был, по обыкновению, весел и шутлив. Настя видела, как он поднес сынишку к телеге, на которой сидела его жена. Насте хотелось рассмотреть Степанову жену, и она незаметно подошла ближе. Бабочка показалась Насте не дурною и даже не злою.
— Что ж ему сделается? — говорил Степан жене, стоя у телеги.
— Не надо, — отвечала жена.
Настя, оборотясь спиной, слушала этот разговор.
— Кум просит.
— Пусть просит.
— Дай хоть малого-то, коли сама не пойдешь.
— Не надо.
— Зарядила, не надо да не надо. С чего ж так не надо?
— Нечего туда малого таскать.
— Кум нам завсегда приятель.
— Тебе пьянствовать он приятель.
— Коли ж я пьянствовал? Пусти со мной малого.
— Сказала, не пущу!
— Да пусти, кум обижаться будет!
— Наплевать мне на твоего кума вместе и с тобою-то.
Степан плюнул, сказал: «Экая язва сибирская!» и пошел один к куму.
Перед вечером он шел, сильно шатаясь. Видно, что ему было жарко, потому что он снял свиту и, перевязав ее красным кушаком, нес за спиною. Он был очень пьян и не заметил трех баб, которые стояли под ракитою на плотине. По обыкновению своему, Степан пел, но теперь он пел дурно и беспрестанно икал.
— Т-с! что он играет? — сказала Домна.
Ровняясь с бабами, Степан пел:
— Кто тебя так целует? — крикнула, смеясь, Домна.
— А! — отозвался Степан, водя покрасневшими глазами.
— На кого плачешься? — повторила баба.
— Я-то?
— Да. А то кто ж?
— Неш я плачу!
— Вино в тебе плачет.
— Ну вас к лешему! — отвечал Степан и, качаясь, зашагал далее и другим голосом на тот же напев продолжал прерванную песню:
— Часто он так-то бывает? — спросила Настя.
— Где там! Это дива́ просто, что с ним. Попритчилось ему, что ли, что он набрался.
Перед Петровым днем пришли из Украины ребята, а Гришка не пришел. На год еще там остался.
Ночью под самый Петров день у нас есть обычай не спать. Солнце караулят. С самого вечера собираются бабы, ходят около деревень и поют песни. Мужики молодые тоже около баб.
Пошли бабы около задворков и как раз встретили Степана, ехавшего в ночное. «Иди снами песни играть», — кричат ему. Он было отказываться тем, что лошадей некому свести, но нашли паренька молодого и послали с ним Степановых лошадей в свой табун. Мужики тоже рады были Степану, потому что где Степан, там и забавы, там и песни любимые будут. Степан остался, но он нынче был как-то невесел.
Стали водить хороводы с разными фигурками.
— Сыграй, Степан, про загадки, — приставали бабы.
— Сыграй, Степка, — говорили ребята.
— Нету охоты, ребята.
— Сыграй, сыграй, — говорили все, образуя просторный кружок, в средине которого очутился Степан.
— И кружок готов! — сказал он, смеясь.
— Теперь играй.
— С кем же играть-то?
— Ну, бабы! Что ж вы стали? Давайте из себя бабу Степке.
