В голубеющей вышине неба — распластанные крылья, медленно парит черный коршун. «Не очень-то радостное предзнаменование», — подумалось мне.
— С чего день будем начинать? — спрашивает Павел за завтраком.
— Надо осмотреть ущелье, заодно и камнепад.
— Вместе пойдем?
— Пойду один. Ты оставайся на таборе, свяжись со штабом, собери оленей и разожги дымокур. Иначе мы растеряем животных. Что скажет тогда нам Долбачи, да и не на чем будет выбираться из этого проклятого места. Потом к часу дня выйдешь на Ямбуй. Я постараюсь быть там.
— А дальше что?
— Дальше… Обследуем вчерашнюю тропку, где нашли котелок. Больше ничего не успеем сделать.
— Вы идите налегке, продукты я принесу.
— Нет, уж избавь от опеки — возьму сам. Знаешь эвенкийскую поговорку: мясо в котомке не тяжесть. Налей-ка еще чайку, да покрепче, и я буду собираться.
По марям, редея, ползет серый туман, сглаживая волнистую поверхность нагорья, и стелется, нависая над шумливой Рекандой. Склоны Ямбуя угрюмо чернеют в робких лучах только что поднявшегося солнца.
Настроение у Загри хорошее — он рвется вперед. Это подбадривает и меня.
Пересекаем с ним замшелое болото. Чуть заметная звериная стежка, обходя топь, уводит нас в чащу и пропадает у высокой морены. Взбираемся на нее. Дальше глубокий каньон урезает Ямбуй с юга. Скалы нависают над ним почти отвесно. Шагаем по его каменистому дну.
Сюда не проникают живительные лучи солнца. До скал не доходят теплые ветерки, не обжигают их и снежные бураны. На крутых стенах гранита и в расщелинах лежат вечные тени и затхлая, никогда не продуваемая сырость. Но меня не это поражает. Нет! Я вижу на выступах древних скал прилепившиеся пучки зелени, в трещинах и между обломков крошечные ивки, папоротники, осочки; вся эта живая растительность — поэма борьбы, торжества жизни.
За второй мореной неожиданно оказываемся у входа в огромный цирк, выпаханный ледником, некогда покрывавшим Становой. Устоявшуюся тишину изредка нарушает дробный стук скатывающихся по стенам мелких камней да крик вспугнутого нашим появлением ворона.
Дно цирка прорезает только что увидевший свет ручеек. Выбегая из-под вечного снежника, он скачет по камням, как мальчишка, догоняющий свою ватагу. Буйствует на крутизне, обдавая береговую зелень белой пеной. Ниже в него вливаются струйки боковых истоков, клокочущие и холодные, родившиеся в пластах скал. Так начинаются все реки, берущие начало в горах.
Я придирчиво осматриваю скалы, спадающие в цирк почти от вершины Ямбуя. На крутых скатах они отполированы зимними обвалами и постоянным камнепадом. «Если Илья убил Елизара тут, на вершине гольца, и каюр знал о существовании камнепада, то труп он сбросил в пропасть», — вспоминаю слова Павла.
В лиловую глубину цирка, к подножью северных скал падает утренний луч солнца. От его прикосновения дрогнул лежащий на уступах туман. Посветлело.
Я вдруг почти физически почувствовал на себе чей-то взгляд сзади. Оглянулся — никого. Не ветерок ли подшутил надо мною! Перешагиваю ручей. Подбираюсь к левым развалинам, а сам нет-нет да и оглянусь; мне все еще кажется, что кто-то пристально следит за мною.
Шаги, стук камней, шелест кустарника необыкновенно певуче отдаются в тишине, будто звуки эти рождает баян, и скалы долго повторяют их. Из зарослей рододендронов доносится человеческий стон, да так ясно, что я тотчас же крикнул:
— Елизар!.. Елизар!..
Вот сейчас из зарослей встанет фигура Быкова, позовет меня… Что за чертовщина! Не мерещится ли все это мне? Стою, прислушиваюсь — никого! В зарослях — никаких следов. Кричу, прошу отозваться. Цирк наполняется разноголосым гулом, затем наступает мертвая тишина.
Ловлю на себе спокойный взгляд Загри и сам успокаиваюсь. Конечно же, меня подводят нервы. Но будь на моем месте Карарбах, попробуй убедить его, что это не злой дух Харги идет следом!
Выходим на последнюю морену. Цирк как на ладони. У крошечного озерка ледникового происхождения гурт белых куропаток. Увидев нас, они скучились, прижавшись к ягельной подстилке.
Вдруг Загря всполошился, потянул поводок, но смотрит не на куропаток, а левее, в глубь цирка.
Налетевший снизу ветерок ласково качнул податливые ветки стланика, пронесся дальше, и тотчас же за озерцом прогремели камни. Перед нами, точно из-под земли, возник табунчик снежных баранов. Звонко хлопая крыльями, с криком поднялись куропатки. И будто по сигналу, бараны все разом заскакали по дну цирка с камня на камень, по снежнику и у подножья скалы, на первых выступах задержались. Это самки с ягнятами. Я свистнул, и этот резкий звук, точно ветер, бросил баранов на скалу.
Бесстрашными прыжками над отвесными стенами они преодолевали уступ за уступом, набирали высоту…
Все дно цирка завалено камнями. Дальше слева начинается осыпь. Всюду следы ночного камнепада.
Я слежу за поведением Загри. Если труп Елизара тут, кобель почует его даже под метровой толщей щебенки. Проходим с ним в одном направлении по осыпи, потом обратно — никаких признаков! Или Елизар погребен слишком глубоко, или его здесь нет.
