Было еще светло. Стремительный поток прозрачной воды скатывался между крупных валунов. В трехстах метрах ниже лагеря шумел водопад. Река там делает огромный прыжок и, падая с высоты, обдает скалы густой пеной. Ниже водопада образовался тихий водоем. Я подошел к краю скалы и выглянул из-за нее. Качи и Чирва стояли в воде и, запуская морды, старались что-то схватить, а Залет следил за ними, и каждый раз, как только одна из собак вытаскивала морду из воды, он настораживался, ожидая, не появится ли пойманная рыба? Вдруг Качи сделал прыжок вверх, завозился в воде и, приподнимая высоко передние лапы, выволок на каменистый берег большую кету. Залет бросился к нему, сбил с ног и, торопясь, тут же стал расправляться с добычей. А Качи встал, отряхнулся и, слизав с морды чешую, неохотно пошел обратно в воду. В это время Чирва, пятясь задом, тащила за хвост к берегу большую рыбу. Меня эта «рыбалка» заинтересовала, и я спустился к водоему. Если бы не предупреждение эвенка Демида — никогда бы мне не узнать в вытащенной рыбе кету, серебристую красавицу больших морей. Ее круглый жирный корпус был тонким и почти бесформенным. Она вся была в ранах и имела жалкий вид.
Я стал рассматривать водоем, он был мелким, и кета покрывала почти все дно. Часть ее, удерживая равновесие, еще плавала, но большинство проявляло лишь слабые признаки жизни и чуть-чуть шевелилось.
Я видел, как ниже водоема, где река течет, переливаясь, между крупных камней, плавало много кеты. У некоторых рыб были повреждены глаза, многие не имели плавников и почти все были покрыты темно-фиолетовыми пятнами. Рыба пыталась преодолеть течение, пробиться вверх, но у нее уже не было сил, и короткие плавники плохо служили ей.
«Странная рыба! — думал я. — Что гонит ее из просторных морей в эту горную теснину? Ведь у нее уже почти не было жизни, она потеряла внешний вид, изранилась, а все-таки лезла вверх по реке. Какая скрытая сила руководила ею и что это за сила?»
Быстро наступающая темнота заставила меня вернуться на бивак. Большой костер, шумно рассыпая искры, освещал поляну. Близко у огня сидели люди, у кромки леса паслись олени. Черные тени огромных лиственниц уже легли на палатки.
После ужина, нарушая тишину, гремел посудой повар. Я прилег к костру и занялся дневником, но водоем с гибнущей кетой приковал мои мысли, и я невольно вспомнил все, что мне было известно о жизни этой рыбы.
Не успеют еще осенние туманы покрыть берега Охотского побережья, как большие косяки кеты уже подходят к ним и, распрощавшись с морем, устремляются вверх по рекам. Перегоняя друг друга, забыв про корм и отдых, кета пробивается к самому верховью, и чем выше поднимается она, тем больше встречается на ее пути препятствий и тем сильнее обессиливает ее голод. Вот она уже достигла горной части реки и там, на мелких перекатах, порогах и шиверах сбивает свои плавники, а густые речные завалы наносят ей раны. Но она будто не замечает их, не чувствует и с неудержимой силой стремится вперед, к тем местам, где родилась. Там кета мечет икру и, сбившись в тихих водоемах, почти вся гибнет от голода и бессилия. На этом рыбном кладбище, задолго до прихода кеты, птицы и хищники, нарушая тишину тайги, уже дерутся, чуя легкую добычу. Ожидая кету, и медведь проторит тропу к реке, зло ворча на крикливых птиц.
Рано утром всех нас разбудил холод. Шел крупными хлопьями снег. Я встал и после завтрака, пока вьючили оленей, пошел еще раз посмотреть водоем. Собаки были уже там и, окружив меня, сытыми глазами смотрели на кету, которую я без труда достал из воды. Рыба была темного цвета, с торчащими вперед зубами. У нее был поврежден хвост и под передними плавниками виднелись раны. Она не проявляла особенного беспокойства, расставшись с родной стихией, и не билась в руках. Мне захотелось отнести ее в реку Керби и пустить в большой водоем, чтобы течение унесло ее обратно в море. Но я знал, что инстинкт в ней сильнее смерти.
Я бережно опустил кету в воду. Ее подхватила струя и понесла по каменному руслу реки вниз.
Покидая водоем, я унес с собой один неразгаданный вопрос: «Неужели здесь, у крутого Диерского водопада, кончается жизнь кеты?»
Когда я возвратился на бивак, олени уже были готовы в путь. Мы должны были в этот день выйти на Диерский голец.
Тропа то поднимала нас высоко к скалистым горам, то опускала вниз, к бурлящему потоку Диера. Спуски и подъемы были скользки от падающего снега, который, не переставая, шел с утра. Тайга стала мокрой и неприветливой. Идущие впереди олени то и дело стряхивали с себя мокрый снег. Вытянувшись длинной вереницей между еловых зарослей, шли мы медленно и молча. Следом за нами, опустив низко мокрые хвосты, плелись собаки.
Часа в два сделали привал. Нужно было обогреться и обсушиться, так как скоро должен был начаться подъем на голец, а там нет леса, следовательно, не будет и костра.
Не успели навьючить оленей, как с приятным треском вспыхнул костер. Готовили обед, а на жарких углях выпекали эвенкийские лепешки. Неожиданно недалеко от лагеря залаяла Чирва.
