После ужина усталость взяла свое, но, прежде чем отдаться блаженным минутам отдыха, я решил посмотреть рысьих малышей, которые были устроены на ночь под лиственницей, недалеко от костра. Они не спали, были голодны, скучали о матери и не понимали, почему их лишили родного уголка под старой елью. Но стоило мне только прикоснуться к рюкзаку, как они сейчас же раздражались гневом. Только теперь я рассмотрел их.
Им было, видимо, немногим больше двух месяцев, но как они походили на мать — и пушистыми шубками, и ушками, и хвостиками! Такой же злобный, не знающий примирения взгляд, полный хитрости и ненависти. Их маленькие пухлые лапки заканчивались острыми коготками, всегда готовыми к защите. Это были уже вполне законченные рыси, получившие по наследству от матери необходимый для их звериной жизни инстинкт. В глазах рысят была злоба, прикрытая теперь чуть заметной печалью неволи. Они прижимались друг к другу и, приняв оборонительную позу, предупреждающим взглядом смотрели на меня. Я завязал рюкзак, затем проверил, надежно ли привязаны собаки, и стал готовиться ко сну. Тиманчик уже спал.
Вдруг ночью, часа в два, раздался лай собак. Мы вскочили. Кто-то с треском удалялся от бивака. Тиманчик быстро отвязал собак, и скоро лай повторился уже несколько поодаль. Мы стояли, посматривая друг на друга, не понимая, кто бы это мог быть, а лай все усиливался. Тиманчик с берданкой в руках бросился на лай; я последовал за ним. Вдруг по лесу раздался отчаянный крик собаки Майто. Хорошо, что было светло. Выскочив на поляну, мы увидели катающийся по земле клубок.
Борьба была настолько ожесточенной, что даже наше появление осталось незамеченным. В общем клубке мы разглядели животное светлой окраски. Это была крупная рысь. Подобрав под себя Майто, она так и застыла, стиснув стальными челюстями горло собаки. Чирва, спасая сына, сидела на спине зверя и зубами рвала ему хребет. Майто задыхался и уже чуть слышно хрипел. Два прыжка — и Тиманчик оказался возле дерущихся. Бердана, описав в воздухе круг, угодила прямо в лоб рыси и переломилась пополам. Тогда эвенк, схватив ствол, как безумный принялся колотить им зверя. Удары, рычанье, предсмертное хрипенье Майто — все смешалось, и в этом гвалте трудно было что-нибудь разобрать.
Через минуту рысь свалилась набок, но челюстей не разжала, так и умерла с задушенным Майто. Горю Тиманчика не было предела. Хорошая собака для эвенка — его благополучие. «Только неудачник живет в тайге без лайки» — так говорят эвенки.
Тиманчик разжал пасть рыси и, приподняв безжизненного Майто, стал его тормошить, пытаясь пробудить признаки жизни, но это ему не удалось.
Мы вернулись к месту ночевки, раздумывая над странным поведением рыси. Обычно этот зверь не выдерживает натиска собак и отделывается от них, забравшись на дерево, или просто удирает. Что же заставило эту рысь вступить в неравное единоборство с собаками?
Ответ на этот вопрос мы получили сразу же, как только вернулись на стоянку, — под лиственницей не оказалось рюкзака.
— Куда его ушел? — говорил Тиманчик, нагнувшись, низко и внимательно осматривая покрытую мусором поверхность земли.
Пришлось подождать еще несколько минут, пока посветлело, и мы увидели полосу, оставленную на земле волочившимся рюкзаком. Она привела нас к поляне, и там, где собаки догнали рысь, лежал рюкзак со свернувшимися в нем в один клубок рысятами. Рядом с рюкзаком мы увидели мертвого зайца.
Рысь оказалась матерью малышей. Видимо, вернувшись после дневной охоты с пойманным зайцем к детям, она не нашла их в гнезде и пошла нашим следом, неся в зубах огромного зайца. У стоянки она, наверное, сделала круг и затаилась там, куда ветерок набрасывал запах ее детенышей. По нему она догадалась, что малыши живые. Какая великая сила — материнский инстинкт! Ведь это он заглушил в ней страх и заставил ползти к лиственнице, где все было насыщено ненавистным и пугающим человеческим запахом. Материнский инстинкт сделал ее на эти минуты необыкновенно ловкой и позволил ей незамеченной подобраться к стоянке и стащить, буквально из-под носа у собак, рюкзак с детенышами.
Все стало понятно, и мне не нужно было спрашивать у Тиманчика, что заставило рысь вступить в борьбу с собаками и почему наше появление ночью на поляне не испугало ее.
Утром в десять часов мы были на стойбище.
Прошло несколько недель. Наши маленькие рысята привыкли к пище, подросли, но были ли они сыты или голодны — в их глазах никто никогда не видел примирения. Во всех их движениях, во взгляде лежала печаль неволи. Они все время находились в каком-то напряженном состоянии, особенно самка. Она никогда не смотрела в глаза человеку, вечно пряталась и беспрерывно раздражалась. Враждебность сквозила во всех движениях молодых рысей, может быть, потому, что мы не уделяли им достаточно внимания и ласки.
