Наш путь преградил глубокий распадок, усыпанный крупными осколками скал. Возвращаться не захотелось, решили пересечь его и подниматься по гриве, спускавшейся в распадок от вершины белка. Ноги скользили по размякшему снегу. Люди падали, цеплялись за угловатые камни и, наконец, оказались на дне русла. Тут только мы поняли, что ошиблись, рискнув перебраться через распадок. Его левый борт представлял собою высокую скалу, лентой протянувшуюся от вершины распадка донизу. Мы поднимались вверх, спускались ниже, но прохода нигде не было. Возвращаться назад и теперь никто не хотел; тогда мы решили сделать лестницу; хорошо, что с нами были гвозди, и это не отняло у нас много времени.
Только через час мы оказались на гриве. Солнце было низко, и в котловине уже зарождались вечерние сумерки. Стало холодно. Впереди теперь ясно вырисовывалась тупая вершина белка, и чем ближе мы подбирались к ней, тем глубже становился снег. Соревнование с Трофимом Васильевичем мы явно проиграли, но тем не менее торопились. Нужно было до наступления темноты вынести наверх груз и успеть спуститься под скалы, чтобы там, в лесу, организовать ночлег.
Наконец — мы у цели! Оставалась еще небольшая крутизна, метров сто пятьдесят, и вершина будет под нами. Но странно!.. На ней никого не было…
— Да ведь он еще там! Вон, посмотрите! — крикнул Алексей, увлекая нас вперед.
Действительно, на вершине последней скалы, которой обрывался пологий скат белка, стоял человек. Теперь мы готовы были простить себе неудачный маневр, отнявший у нас столько времени и силы.
Прошло еще несколько минут напряженного подъема…
— У-р-р-а-а!.. — закричал Алексей, выскочивший на вершину первым. — У-р… — И голос его оборвался. На вершине белка, где он стоял, лежала поняжка.
— Перехитрили!.. — произнес он разочарованно.
Сбросив с плеч котомки, мы решили несколько минут отдохнуть.
Солнце только что скрылось за волнистым горизонтом, и на снежные откосы гольцов лег раскрасневшийся отблеск зари. Еще темнее стало в залесенной долине Кизыра; еще мрачнев выглядели горы. Где-то далеко, на юге, в вечерних сумерках терялся высоченный Тонгракский хребет, так хорошо видимый днем с белка.
Стало необычно тихо. Это были те минуты, когда на какое-то совсем короткое время замирает тайга, немеют птицы, смолкают звери. Но вот из тайги, что опоясывает скалистый склон белка, донесся крик филина.
— У-у-у-й… у-у-й… — кричала птица, словно оповещая всех о том, что ночь вступила в свои права.
Когда мы спускались к скале, где стоял Трофим Васильевич, под ней уже горел костер. Ощупывая ногами россыпь и цепляясь руками за кусты, за корни, мы кое-как добрались до площадки, примостившейся под скалою. Костер, оттесняя тьму ярким светом, освещал нашу стоянку. Необычная картина, словно в сказке, представилась моему взору. Будто мы вошли в огромную пещеру, сводом которой были скалы да темная ночь, а курчавые кедры, растущие тут же рядом, валежник и каменные глыбы, окружающие площадку, при свете ночного костра казались фантастическими существами, вдруг пробудившимися при нашем появлении.
Прежде всего мы принялись устраивать ночлег, а Алексей готовил ужин. Через час, обласканные теплом костра, мы сидели за чаем.
— Ну и посмеялись же мы нынче над тобою, Трофим Васильевич, — говорил Алексей, подавая ему небольшой кусочек лепешки с мясом.
— Это когда же? — спросил тот.
— Когда ты бежал с поняжкой от скалы на белок, обгоняя нас, — ответил повар.
— Не знаю, видели ли вы меня, — спокойно ответил Трофим Васильевич, — а я видел, когда вы спускались в распадок, и еще подумал: не ты ли, Алеша, у них проводником? Что завел в этакую-то трущобу!..
Все рассмеялись.
Алексей не сдавался:
— Ничего, — говорил он, — не тут так где-нибудь на другом белке, я все равно обгоню тебя!
Вместе с темнотой в котловину спустился холод. Спали мы беспокойно, часто вскакивали, чтобы отогреться у огня.
Когда я проснулся утром, мои товарищи уже встали. Вершина Окуневого белка была освещена блестящими лучами солнца, а дальше и правее сквозь голубую дымку виднелись тупые вершины хребтов. Казалось, что горы, прикрытые волнистой паутиной, нежились в прохладе пробудившегося утра. Ночные хищники: соболь, колонок, сова — уже отдыхали, забившись в россыпи и дупла. Спит в эту пору и филин после ночного разбоя.
Наступил день. Завтрак был уже готов, он состоял из медвежьего холодца, сваренного ночью, и совсем незначительного кусочка лепешки.
