Прищурившись на подходивших, она тихо, добродушно сказала Зине:
— У моей Наташи отвратительный вкус.
Зина оторвалась от книги, вскользь посмотрела на праздничное лицо Корнева, и ей вдруг стало жаль его. Она ответила:
— Здесь вкус не играет никакой роли.
— Пожалуйте, — предупредительно встретил Корнева Степан, подавая ему стул.
— Очень вам благодарен, — расшаркался перед ним Корнев. И, когда все рассмеялись, он прибавил полушутя, полураздраженно: — Он на меня производит, знаете, такое же впечатление, как и ваши картины… Мне все кажется, что он выскочил из какой-то рамки и бегает, пока его не усадят назад. Я решил отучивать его от любезностей двойной любезностью.
Наташа не могла видеть без смеха, как Корнев приводил в исполнение свой план. Это смешило всех. Корнев раздраженными глазами стерег Степана и чуть что — сам спешил ему на помощь. «Степан, блюдечко дай…» — и Корнев стремительно бросался к блюдечку, расшаркивался перед озадаченным Степаном и подавал кому следовало блюдечко. Наташа уже прямо плакала от смеха. По временам она поднимала голову, и Корнев спешил выкинуть какую-нибудь новую штуку. Он расшалился до того, что, когда Степан все-таки успел ему что-то подать, вскочил и протянул ему руку. Степан сперва опешил, затем бросился целовать руку.
— Не надо, — с комическим достоинством ответил Корнев, ограничившись пожатием.
— Он вам протянет когда-нибудь руку при гостях, — заметила Аглаида Васильевна.
— Что ж? Поверьте, с удовольствием пожму.
— Ну, я хотела бы посмотреть.
— Да могу вас уверить… да накажи меня бог… да лопни мои глаза.
Сама Аглаида Васильевна не могла удержаться от смеха.
— Мне нечего и спрашивать, как вам понравилась деревня, — обратилась она к Корневу.
— Совершенно справедливо, — ответил он, — я никогда еще себя таким теленком не чувствовал.
Он сделал несколько туров по террасе и запел:
Он пел верно и в высшей степени выразительно.
— У вас прекрасный голос, — похвалила Зина.
— Откуда это? — спросила Наташа.
— Есть такая опера: «Русалка»… слова Пушкина.
— Пропойте все.
— С удовольствием, если нравится.
Оказалось, Корнев знал много романсов и арий.
Вместо чтения все время до обеда прошло в пении, причем то Зина, то Наташа аккомпанировали Корневу. Он и сам играл с удовольствием, хотя медленно разбирал ноты. В антрактах он не оставлял своих комичных выходок, и Степан представлял для него в этом отношении неиссякаемый источник.
— У вас большой юмористический талант, — заметила Аглаида Васильевна.
— Мне говорили, что я мог бы сделать карьеру на этом поприще.
— Отчего же вы не делаете? — спросила Наташа.
— Отчего вы в монастырь не идете? — повернулся к ней Корнев и, увидя вспыхнувшее лицо Наташи, быстро проговорил уже серьезно: — В монастырь… в оперу… всех нас, наверное, куда-нибудь тянет, но все идут одной дорогой: наше время ремесленное, да и дело наше маленькое, и мы маленькие — нечего и соваться с суконным рылом в калашный ряд.
— При чем тут это, — возмутилась Зина, — если у вас есть талант.
— Талант положительно есть, — поддержала ее Аглаида Васильевна, — но, конечно, сперва надо сделать свое прямое дело…
— Э-э! — перебила Зина, — так и пойдет шаг за шагом…
— Я согласна с Зиной, — сказала Наташа.
— И я согласна, — присоединилась Маня.
Тринадцатилетняя Маня произнесла это серьезно, как взрослая. Зине резнуло ухо, и она заметила:
— Ты еще, Маня, слишком мала, чтобы высказывать свое мнение о таких вещах.
— Отчего мне не высказывать? — Маня сделала спокойно-пренебрежительное движение плечами. Она смотрела, наклонив голову, своими круглыми какой-то красивой птицы глазами, и на ее тоненьком и бледном лице играло что-то вызывающее и дразнящее.
— Оттого, что тебе тринадцать лет.
— Мне будет и больше, — ответила Маня и, властно тряхнув головой, рассмеялась.
Ее смех выходил каким-то звуком «кар», легким, гортанным, мягким и веселым.
— Вы заметили, — обратился Корнев к Аглаиде Васильевне, — как смеется Марья Николаевна? и приятно, и вместе с тем неприятно: этот несимпатичный гортанный звук напоминает какую-то птицу… Какую птицу?
— Ворону, — ответила Аглаида Васильевна.
— Совершенно верно…
— Ха-ха-ха! Маня, благодари!
— «Кар!»
— Но так же, как вот иногда урод напоминает красавицу… Я вот так похож на свою мать.
— Ну, нечего скромничать.
— Да я вовсе не скромничаю. Но если бы я не сознавал, кто я и что я, то заслуживал бы презрения… — с комичным достоинством произнес Корнев и затем сильно и выразительно запел:
— Нет, положительно я никогда себя так не чувствовал, как у вас.
— Это высшая любезность хозяйкам, — улыбнулась Аглаида Васильевна.
— Это не любезность, это правда, — резко перебил Корнев.
— Тем приятнее… Но где пропадает Тёма?
— Я его видела в саду, а потом не знаю, куда он ушел, — ответила Маня.
— Он ушел к батюшке, — сказал, входя и конфузливо садясь, Сережа.
