А кто такой Анджело? Ведь это такой же кондотьер высшей власти, как Бенкендорф, как Уваров, как та «бюрократическая аристократия», которая охраняла русское самодержавие от оппозиции дворянства. Анджело, сила которого только в благоволении герцога и который может быть уничтожен им в любую минуту так же, как по прихоти вознесен. По существу, это – «новая знать».
Конфликты «Езерского», «Медного всадника», «Анджело» сплетаются воедино.
Дук милостив и терпим. Анджело – безжалостен. «Царь любит, да псарь не любит» – так определил Пушкин свои последующие отношения с Уваровым.
Принято считать, что в трагическом столкновении Евгения с суровой государственной необходимостью Пушкин остался нейтрален. Он, дескать, понимает и ту, и другую сторону. По-человечески сочувствует Евгению, с точки зрения государственной признает историческую правоту Петра. Пушкин умел разделять эти сферы. Но ведь Евгений, двойник Езерского, не мог вызывать у Пушкина только человеческое сочувствие. Езерские и Дубровские – потомки «тех родов», что строили Русское государство, спасали его в Смутное время, их старшие братья пытались ограничить деспотизм в декабре 1825 года. За ними не только право на тихое домашнее счастье. За ними – право историческое, историческая правота. 14 декабря они ошиблись тактически. Стратегически, в масштабе русской истории, правы они, а не бескрылый демон бюрократии, вызванный к жизни Петром.
«Анджело» подтверждает это.
Передача самодержавной власти Анджело вызвана государственной необходимостью. Он должен безжалостными мерами оздоровить страну. Но оказывается, что носитель самодержавной власти – лицемер. Он готов на произвол. Он только делает вид, что закон для него святыня. В таких условиях самодержавная власть, по видимости действующая на благо государства, есть зло. Ибо она – аморальна.
В «Анджело» – впервые после «Годунова», – исследуя проблему власти, Пушкин выносит вперед ясное нравственное начало. В 1831 году это не играло для него такой роли. Нравственное начало, заглушенное в «Медном всаднике» громом исторических сдвигов, в «Анджело» становится определяющим.
Жестокость не может быть панацеей от общественных зол: вот вывод «итальянской поэмы». Жестокость – сестра безнравственности.
В «Анджело» и «Медном всаднике» Пушкин рассчитался с фетишем законности.
Не всякий закон справедлив только потому, что он – закон. Закон, по которому должен погибнуть Клавдио, – дурной закон, ибо вместо того, чтобы разрешить человеческую проблему, он убивает человека.
«Сила вещей», исторический закон, по которому гибнет Евгений, торжествует. Но можно ли смиряться с этим торжеством, если наследники первого императора ведут страну к катастрофе?
31 октября был закончен «Медный всадник».
2 ноября была закончена «История Пугачева».
Пушкин писал их параллельно. И в них есть общий конфликт, общая проблема. Проблема бунта.
В «Медном всаднике» речь идет о бунте дворянском.
В «Пугачеве» – о бунте народном.
Понимая истоки того и другого, Пушкин осудил бунт как метод воздействия на русскую жизнь.
Он думал, что осудил навсегда. Но через два года, в страшную пору своей жизни, он еще к этой проблеме вернется…
Среди стихотворений 1833 года есть два особенно значимые.
С 1834 года в письмах и стихах Пушкина появляется усталость. Прямые признания в усталости. Мотив побега станет одним из главных в его лирике.
В 1833 году ничего этого еще не было. Но было стихотворение, в котором он с тоской вспоминал о том времени, когда был только поэтом…
Если внимательно прочитать вторую и третью строфы, то становится совершенно ясно, что речь в них идет вовсе не о клиническом безумии.
