Но едва Алексей Леонидович погасил огонь и нырнул под одеяло, едва он стал забываться в том состоянии, что Мори так остроумно называл вожатаем сна – гипнагогическим, Петров снова выплыл из тьмы и снова сел пред Алексеем Леонидовичем, полуосвещенный желто-красным мутным огнем – как почти всегда озаряет кровь кошмарного видения. Он сидел, молчал и кивал, и раздражал Дебрянского своим киванием.
– Что тебе надо? Зачем пришел? – сердито спросил Алексей Леонидович, – ты, пожалуйста, не мечтай, что я тебя боюсь: я отлично сознаю, что вижу тебя во сне и что ты совсем не сам Петров, но моя ложная идея…
– Это хорошо, что ты сознаешь, брат, хорошо, – отозвался Петров.
– То-то… ты, брат, не лицо… ты – мастика!
– Превосходно! Не поддавайся! Не поддавайся! Воюй! Крепись!
Черты Петрова расплылись в воздухе. Заходили зеленые круги, а из них стали прыгать друг через друга необыкновенно прыткие козы, но вместо рогов у них росли растрепанные большие банные веники, а вместо хвостов вились и кружились длинные, пестро-мраморные, с черными вилкообразными жалами, Цмоки.
– Алексей Леонидович! – шептал голос Петрова над левым ухом Дебрянского. – Ты меня слышишь, понимаешь?
– Ну… что ж? Понимаю… – снисходительно отзывался Алексей Леонидович. – Вот только козы зачем?… Эх, напрасно я пил эту мастику!
А Петров шептал:
– Это не козы, а Лалы, они шпионят за нами, но ты их не бойся: граф Гичовский выучит их воздухоплаванию, и они улетят…
Лихорадочный кошмар мучил Дебрянского целую ночь, и целую ночь Петров нашептывал ему странные и глупые слова. К утру он представился Алексею Леонидовичу всего живее:
– Прощай, брат, – говорил он, надевая шляпу Дебрянского. – Мне пора.
– Ты, стало быть, из больницы-то вышел? – спрашивал Алексей Леонидович.
– Вышел, брат. Я теперь совсем здоров и свободен.
– Анна больше тебя не мучит?
– Анна тлен. Я сам Анна. Тра-ра-ра! Вот так дыра! Тля тлит тлен. Дотлею до тла и буду Анна.
– Да, бишь… позволь… я и забыл: ведь ты умер.
– Умер, голубчик. А ты ко мне на похороны не пришел? Свинство, брат.
– Откуда же ты, мертвый, узнал, что я здесь?
– Тра-ра-ра! Я теперь знаю все, что меня интересует.
– А почему я тебя интересую?
– Я тебя полюбил. Ты парень хороший. Я тебя стану беречь. Ах, Алексей Леонидович! Ты молодец, ты как себя показал, что молодец, я тебе и вчера за обедом, когда ты сделал предложение Зоице, шептал, что ты молодец…
– Так это ты меня хвалил и подбодрял?
– Тур-тур-тур… Тра-тра-ра… За здоровье жениха и невесты! Мое вам почтение! Ура!
– Ну, спасибо тебе, Петров, право, спасибо, товарищ…
– Но остерегайся, брат! Рискуешь ты, ох как рискуешь! Не тлит ли тлен сребра и злата? Против тебя, брат, сила собрана… большая… все гусары… тра-ра-ра… со двора. В замок… Рэтлер со двора.
– Стой! Вот ты узнал, где я, пришел…
– Ну?
– Да ведь ты – мертвый?
– Ну, мертвый?
– Значит, мертвый всегда может проследить и постигнуть живого?
– Ну может.
– Если так, то Анна… значит, тоже знает, где я… куда сбежал от нее?..
– Надо полагать, что знает.
– Отчего же она не преследует меня?
– Преследовала бы, кабы могла.
– Значит, не может.
– Как же ты-то можешь?
– Чудак ты! Да ведь я же не существо, а твое сновидение. А как существо я спокойненько лежу в Москве на Ваганьковском кладбище и разлагаюсь. Вот как совсем разложусь, перестану быть сном и опять стану существо!
– Врешь, лопух из тебя вырастет!
– Сам врешь! Лопух по-твоему не существо?
– Если ты не существо, как же я с тобою говорю?
– Да ты совсем не со мною, а с самим собою… сам же давеча сказал… Лопоухий!
– За что же ты ругаешься?
Но Петров вместо ответа сделал страшную гримасу, отрастил по обеим сторонам длинные ослиные уши и забормотал:
– Лопать… лопасть… лопата… Лопе де Вега… Клоп… салоп… остолоп… Не иде в холопе… берегись! не попадись! холоп! хлоп! хлоп! хлоп!
– Отвяжись!
– Князь Вяземский дрался саблею, а Митька ослопом…
– Да мне-то что?
– Берегись: тебя слопать хотят… Лопари у финнов и шведов имеют славу самых злобных колдунов…
– Ну, это, брат, из географии. Залопотал!
– Я лопочу, я хлопочу… Лопни глаза, вывернись лопатка!.. Злые люди – злые силы… Злые силы – злые люди… Не зевать, хлопотать… хлопок скупать… галоп танцевать… А то рекрут будешь! Лоб! Хлоп! Хлоп! Иеронимус Амалия фон Курцгалоп!
Ночной бред свалил вместе с лихорадкой уже засветло, и Алексей Леонидович заснул было наконец крепко и сладко, но ненадолго. Кто-то забарабанил в дверь его номера. Дебрянский открыл глаза, удивленный яркостью белого дня, смотревшего в окна синими очами своими, и еще имея в голове остатнюю бредовую мысль:
– Евдокия Лопухина была первая жена Петра Великого, а невесту Михаила Федоровича звали Марьей Хлоповой…
– Тук! Тук! Тук! – звала дверь.
– Что это? Все еще во сне или наяву?
«Oh, ma charmante, Ecoute, écoute ainsi L'amant, qui chante. Et pleure aussi!»[55] – запел за дверью хорошо знакомый голос.
– Граф Валерий!..
