Вещи бросались в тайник самые разнообразные. Больше всего было платья и белья. Порою Конста, разгружая свои карманы, выкладывал – часы, кошельки, портсигары, цепочки, браслеты. Как-то раз Максим влетел к Зине, запыхавшись, перепуганный, с огромной, закутанной в платок грудой под мышкой.
– Хозяйка, примай… прячь… – задыхаясь, скорее простонал, чем прошептал он.
– Что примать? что прятать?
Он молча сунул ей в руки закутанную груду. Зина развернула: оказались превосходные столовые часы с перламутровой инкрустацией.
– Откуда это?
– Ты примай, знай… Хозяин велел.
– А отчего ты такой?
– Какой?
– Нехороший…
Максим махнул рукой.
– Гнались за мной… Еле промахнул двором, – пробурчал он.
– Гнались… кто гнались?
– Известно, кто… что тут толковать? Прячь!
В другой раз она застала Ненилу и подмастерьев прильнувшими к окнам: они в восторженном изумлении рассматривали Консту, как он на улице, почтительно сняв картуз правою рукою, а левою держа висящий через плечо огромный узел, разговаривал с квартальным.
– Ну и смельчак же! – восторгалась Ненила. – Смотри, – говорит и в ус не дует…
– И узел через плечо!.. – хохотал Максим.
– Что же тут за диво? – не вытерпев, в недоумении, вмешалась Зина.
На нее дико посмотрели.
– Чудна ты, Марья Прохоровна!.. Да узел-то с чем?
– А с чем? С заказом?
– Да, с заказом… только…
– Ну?
– Хапаным!
Время от времени в подвал заходили чужие люди – не то фабричные, не то дворовые: кто в чуйке, кто в немецком платье, – чистый народ. У них были быстрые глаза, тихие голоса и легкая кошачья походка. Они шептались с Констою, осматривали краденые вещи, торговались до седьмого пота, платили деньги – непременно золотом или серебром – и уносили покупку. После каждой продажи Конста делался хмурым и крепко ругался:
– Пять лобанчиков! а? ну не ироды ли, эфиопы, скажите, добрые люди? Вещь стоит три сотенных, а отдавай ее за пять желтяков! Коли дешево, говорят, мы не неволим; неси на базар, торгуй по вольной цене, – может, кто даст и дороже… Да черти-дьяволы! кабы я мог по воле продать все, что лежит в каморе, я бы тысячником стал, в бархатах ходил бы и дело бы прикрыл… А то – все гроши да гроши… не разживешься с эдаких достатков!.. Вам чего, ребята? – круто поворачивался он к мастеровым, замечая их выжидательные взоры.
– Могарычи бы распить с твоей милости, хозяин. Конста вынимал несколько рублей:
– Только – уговор лучше денег: на людях не напиваться. Язык наш – враг наш.
– Помилуй, хозяин: нешто мы сами себе недруги? Авось не махонькие.
– Пьяный – что малый. Хвастуны вы все.
Мастеровые уходили и возвращались домой поздно ночью, хмельные. В такие вечера Конста крепко запирал комнату Зины – на случай, неровен час, дебоша. Однако до поры до времени Бог миловал жителей подвала: шумных скандалов не случалось. Один только раз вышла драка – Максим приревновал молчаливую Ненилу к товарищу и пустил в него утюгом. Раздались ругательства, два здоровенных парня схватились за волосы. Конста, заслышав крик, бросился разнимать:
– Что вы, черти беспаспортные, вовсе ошалели? Хотите, чтоб нагрянули фараоны? – зашипел он, награждая тукманками обоих соперников…
Парни опамятовались и, тяжело дыша, дико смотрели друг на друга.
Сам Конста смотрел на свою добычу, казалось бы, и ценную, и обильную, с нескрываемою пренебрежительностью:
– Что это за дела? – говаривал он, швыряя вещи в яму тайника. – Будут дела, а это мелочь, плотва… Наскучило по гривенникам-то работать. Вот – кабы левшинскую кладовку подломить, Тюфилиниху обездолить, – это дело. Сразу богат: взял в одну ночь, да и пошабашил на всю жизнь… миллионщик! первой гильдии купец!
