Устали мокрые от росы руки в саднящих, болючих травяных порезах, нет сил, но надо еще постараться, еще чуть-чуть. Заметно посветлело в саду, уже далеко видны рифленые борозды пашни, вон побежал по ним какой-то шустрый зверек, похожий на суслика, издали толком не различить. Скоро, скоро поедет по саду Протезная Голова на своем буланом коньке, а Красули нет рядом и защитить его некому. С дедом не страшно, но все-таки… Свежесрезанная трава в мешке пахнет так хорошо, так чисто!
Звонко тлякают по мокрой дороге копыта буланого конька, все ближе, ближе…
Истаял месяц, и солнце вот-вот взойдет из-за дальнего поля клевера, серебристой пылью сверкающего в полутьме…
Спать… нужно спать.
Завтра еще одна суббота…
Когда в субботу Надя пришла по звонку Антонова в его холостяцкую квартиру на окраине старой Москвы, он, как всегда, мгновенно раздел ее, и они обменивались новостями и пили коньяк уже в постели. Антонов привык, что такой натиск безумно нравится женщинам, и исполнял свой прием виртуозно.
– Слушай, Антонов, ты все-таки очень домашний, очень уютный человек, – говорила Надя, целуя его в предплечье, – окрутит тебя какая-нибудь, нарвешься… Нет, ты жуткий тип! – Она засмеялась, блестя черными влажными глазами. – Двух слов не дал сказать – сразу в постель!
– Говори, кто тебе не дает. Еще выпьем? – Он налил коньяк в тонкие стаканы. – Жаль, закусить нечем…
– У меня в сумке яблоко, достань.
– Чего это я буду лазить по сумкам. В дамские сумки и дамские сердца заглядывать опасно – там можно такое увидеть! – Он прошлепал босиком по темному, давно не чищенному паркету, открыл створку окна, принес Наде сумку. – Идиот, целый день просидел с закрытым окном – думал, что открыто.
– Это невозможно! Ты опять голодный. Почему у тебя ничего нет?
– Я ждал тебя.
– И ничего не ел?
– Чай пил.
– Только чай?
– Да, но три раза.
– Я пойду схожу в магазин. – Надя привстала на подушках.
– Обойдемся.
– Нет, не обойдемся.
– Ужасно хочется апельсинов. – Антонов потянулся, поцеловал Надю в висок, в душистые мягкие волосы.
– А почему не купил?
– Купило притупило.
– Денег нет?
– Угу.
– Двадцать рублей на коньяк нашел?
– Нашел. Всего пятнадцать копеек осталось. Правда, апельсинов охота. Одолжи трешку. Схожу.
Надя дала ему три рубля. Антонов оделся, сказал ей:
– Лежи, не шевелись! – и отправился за апельсинами.
Золотисто светило заходящее летнее солнце, искрили троллейбусы, у пивной цистерны жадно дули на кружки страждущие, лоснящаяся дорога крепко пахла смолой и мазутом, длинноногие девушки шли в таких тугих джинсах, что Антонов устал вертеть шеей, пока добрался до магазина.
Потом, когда они закусывали коньяк апельсинами, Надя сказала:
– Дай-ка я за тобой поухаживаю. – Она перегнулась через лежащего на спине Антонова, мягко касаясь грудью его груди, очистила апельсин, разломила его на дольки и разложила их веером на стуле, покрытом газетой.
– Зачем? – спросил Антонов, хмелея. – Это что, признак хорошего тона – разламывать апельсин на дольки?
Ему вспомнилось, как однажды они с Надей были в гостях у Игоря и Надя, готовя на стол, разрезала на дольки много яблок и сделала много бутербродов с ветчиной и сыром. К концу вечера оставшиеся дольки яблок взялись ржавчиной, а бутерброды засохли.
– Тебе обязательно – дольки, бутербродики, – раздражаясь, сказал Антонов.
– Я больше не буду. Это еще от студенчества…
– Не знаю, я тоже был студентом, но зачем добро портить? – Антонову стало неловко за свою грубость, он чмокнул Надю в щеку. – Извини, давай еще выпьем.
Они пили, ласкали друг друга, дурачились, как всегда, но в душе каждого нет-нет да и поднималась холодная, мутная волна раздражения.
Антонов невольно вспомнил, как неделю назад, когда они с Надей шли по улице Горького, вдруг ударили крупные капли дождя и в воздухе остро пахнуло сеном. Под сердцем у него похолодело от пронзительной радости существования, он прикрыл глаза: в памяти мелькнуло что-то далекое, чистое, вечное, какой-то луг у реки… А Надя в это время: «Ты вчера опять у Игоря налакался?» Какое она имела право сказать «налакался»? Фу, как это пошло и грубо!
А Надя думала о том, что он совсем не дорожит ею: с самого начала запер в своей комнате и ничего, кроме зеленых обоев, она с ним не видела. Ни в театр, ни в кино, никуда он с нею не ходит… И вообще ее угнетало, что вот уже три года она в любовницах и никакой надежды стать его женой… она уже было смирилась, а сейчас ей вдруг стало обидно и больно со свежей силой.
– Я ушла! – с вызовом сказала Надя. – Снова переехала к родителям.
– Поздравляю. Давно пора. А впрочем, вернешься. Так и будешь бегать туда-сюда.
– А что ты мне предлагаешь?
– Ничего, вести себя благородно. А не рассчитывать: «Поживу у них, пока Андрейка подрастет, пусть свекровь за ним присмотрит». – Последнюю фразу Антонов сказал, имитируя Надин голос.
– Тебе легко говорить.
– Легко. Ладно, давай выпьем. А вообще, должен тебе сказать, что сидеть между двух стульев…
