На момент как-то стало тихо, и дождь вверху уже не стучал, а шелестел, как березы в лесу. Бабаев глядел на яркие световые пятна, бродившие по лицам. Каждое пятно уже утомляло, сверлило глаза.
Селенгинский вытянул губы, дунул, и вдруг упал мрак, точно не таился он где-то под потолком и в углах, а жил весь целиком в этом толстом, красном, с бесстыдно большим животом и тугими, как вилки капусты, щеками.
— Ку-ку! — прохрипел из ближнего угла Селенгинский, будто пробили старинные куранты.
— Стой, черт! — рявкнул Лобода.
— И зарядов мало, — тоскливо поддержал Шван.
— Ничего!.. стройся!
— Зарядов только по три!
— Выпустим — зарядим…
— Ку-ку!
Хрюкнуло, ударилось что-то в темноте, мягкое и круглое, как огромный мяч, толстыми руками разметало всех, столкнуло головами, сбило в кучу и в противоположном конце зала задорно пропело:
— Ку-ку!
— Черрт!
— Что такое?
— Отдавил ногу!
— Ррах! — нелепо выстрелил кто-то.
Звякнуло стекло: должно быть, попало в раму.
— Нельзя так!
— Бей его!.. Ку-ку!
Совсем близко. Даже не у стены, а где-то в пространстве.
Бабаев почувствовал вдруг близкий шум по полу — кто-то навалился на него, дернул за руку — чуть устоял на ногах.
— Что это?
— Ну-ну, ты!
Как будто кто-то рядом упал на колени, поднялся.
— Ха-ха-ха!.. Ку-ку!
Снова выстрел. За ним еще — странный, совсем ненужный, неизвестно куда.
«Бррыж-ж…» — глухо фыркнул, как кошка, раненый рояль.
— О господи!.. Ку-ку!
Насмешливо, тонко, как будто даже и не Селенгинский, а кто-то другой, маленький, спрятанный в нем.
— Ку-ку!
Бабаев нажал на спуск. Револьвер клюнул. Выстрел грохнул. «В пол!» — стыдливо подумал Бабаев.
— A-ax! — еще два выстрела.
Кто-то задел его локтем. Чихнул кто-то…
— Как коза! — промычало, набросившись, толстое и опять разметало всех.
— Ку-ку!
— Прекратить! Так нельзя! Беспорядок! — зарычал Лобода. — Спички!
Но опять кто-то выстрелил.
— Ку-ку!
Выстрелил еще кто-то.
Все сбились в кучу. Все молчали, затаив дыхание; ловили шорохи.
Бабаев хотел рассмотреть глазами это толстое белое пятно, но темнота не выдавала его; темнота швыряла его из угла в угол, точно живой воплощенный старый смех, и разбивала о стены в мелкие ртутные шарики.
— Ку-ку!
И тут же два выстрела.
Это уже начиналась охота.
Темнота зала уже всем казалась какой-то черной чащей, и диким, хрипло рычащим зверем представлялся метавшийся по ней Селенгинский.
Плотно стало, пьяно, бессмысленно.
— Это вальдшнеп! — смеялся кто-то.
— Кабан!
— Просто черт заморский!
— Дайте же спичку! — кричал Лобода.
Но никто не давал спички.
— Ку-ку!
Жмяк… Показалось Бабаеву, что выстрел его был круглым и толстым у дула револьвера, а там, вдали, где ударилась пуля, заострился и зазвенел.
— Зеркало! — догадался кто-то.
— Разбил, сукин кот! А что? Плати сам! — Мягкое перебросилось около, обдало потом.
Кого-то звучно толкнуло в спину: екнула спина.
— Ку-ку!
«Зеркало?..» Перед Бабаевым мелькнула радугой какая-то большая куча денег, которую могут с него вычесть, потом еще что-то… нелепое, грязное скривило перед самыми глазами подлую морду, топорщилось, забегая вперед спиною в угол, раскатывалось ручьями помоев… У него заныла рука от напряжения. Палец, лежащий на спуске, немел, ожидая.
Вдруг какой-то колючий приступ сладострастия пробежал по телу: попасть!
Шван сзади его прошептал: «Нет зарядов», кто-то толкнул его в плечо, повернувшись, кто-то скрипнул зубами… Но ухо пропускало мимо эти звуки, бросало их в темноту, а из нее вызывало, замирая, знакомый, такой противный хриплый голос, похожий больше на хрюканье, чем на рыданье кукушки… Только бы попасть! Все равно куда — только попасть!.
— Ку-ку!
Не пришлось менять направления револьвера: крик метнулся где-то близко, чуть не в конце дула…
Жадно нажал и спустил курок.
Звук выстрела казался страшно долгим, рассыпался на какие-то мелкие шерстинки, кружился, мешал дышать… И когда он ушел наконец, Бабаев услышал:
— Хлопc!.. Есть!
И грузное тело Селенгинского шумно опустилось на пол.
— Идол лоскутный!.. Ведь я же знал! Ведь я же знал, что подстрелят! — простонал Лобода и заревел вдруг: — Спичку!!
— Что? Что такое?
— Спичку!
Коробка долго, как шаловливый мышонок, шуршала в чьих-то непослушных руках.
Чиркнула спичка. Свет закачался и глянул кругом, хмурый и красный, как заспанный глаз.
Селенгинский сидел на полу, подвернув под себя ногу. Другая нога просунулась вперед просто и тупо. На лысой передней половине черепа круглился белый блик. Глаза подымались от одного на другого из подошедших и были какие-то наивные, непонимающие, сразу страшно помолодевшие глаза; не говорили, но — ясно было — хотели сказать: «Вот поди ж ты, какая чепуха вышла!»
— Куда? — коротко спросил Лобода.
— В живот, кажется… или ниже — не пойму куда… Доктора бы… — робко сказал Селенгинский.
— Говорил я тебе… Эх! — Лобода взялся за голову.
— Кто это? — спросил Шван. — У меня не было уж заряда.
— Кто стрелял последний? — поддержал Яловой.
— Ду… ррыбы! Разве не все равно, кто? — как-то по-детски взвыл, топнув ногою, Лобода. — Разве не все равно — ты, я? Кто-нибудь должен был попасть!.. Я кричал: спичку! Почему никто не зажег?
