Настала ночь, остыл от звезд песок.Скользя в песке, я шел за караваном,И Млечный Путь, двоящийся поток,Белел над ним светящимся туманом.Он дымчат был, прозрачен и высок.Он пропадал в горах за Иорданом,Он ниспадал на сумрачный восток,К иным звездам, к забытым райским странам.Скользя в песке, шел за верблюдом я.Верблюд чернел, его большое телоНа верховом качало ствол ружья.Седло сухое деревом скрипело,И верховой кивал, как неживой,Осыпанной звездами головой.
Бывает море белое, молочное,Всем зримый Апокалипсис, когдаВесь мир одно молчание полночное,Армады звезд и мертвая вода:Предвечное, могильное, грозящееСозвездиями небо — и легкоДымящееся жемчугом, лежащееВсемирной плащаницею млеко.
Ночью, звездной и студеной,В тонком сумраке полей —Ослепительно зеленыйРазрывающийся змей.О, какая ярость злая!Точно дьявол в древний мигНизвергается, пылая,От тебя, Архистратиг.
30. X.16
«Море, степь и южный август, ослепительный и жаркий…»
*
Море, степь и южный август, ослепительный и жаркий.Море плавится в заливе драгоценной синевой. Вниз бегу.Обрыв за мною против солнца желтый, яркий,А холмистое прибрежье блещет высохшей травой.Вниз сбежавши, отдыхаю. И лежу, и слышу, лежа,Несказанное безмолвье. Лишь кузнечики сипятДа печет нещадно солнце. И горит, чернеет кожа,Сонным хмелем входит в тело огневой полдневный яд.Вспоминаю летний полдень, небо светлое…В просторе Света, воздуха и зноя, стройно, молодо, легкоТы выходишь из кабинки. Под тобою, в сваях, море,Под ногой горячий мостик… Этот полдень далеко…Вот опять я молод, волен, — миновало наше лето…Мотыльки горячим роем осыпают предо мнойПересохшие бурьяны. И раскрыта и нагретаОпустевшая кабинка… В мире радость, свет и зной.
Большая муфта, бледная щека,Прижатая к ней томно и любовно,Углом колени, узкая рука…Нервна, притворна и бескровна.Все принца ждет, которого все нет,Глядит с мольбою, горестно и смутно:«Пучков, прочтите новый триолет…»Скучна, беспола и распутна.