Но едва только он остановился там, как во дворе, на камнях послышались шаги. Митя побежал вверх по лестнице. Шаги позади него раздавались по каменным ступеням тяжело и мерно, — и Митя подымался все выше. У него ноги подкашивались от усталости и страха.
Вот наконец чердак. Дверь не замкнута. Митя отворил ее и вошел в темный коридор. Шаги, преследовавшие его, остановились на последней площадке. Послышался стук, — отворилась и затворилась за вошедшим дверь. Мгновенная радость безопасности охватила Митю. Он понял, что то был не Коробицын, а какой-то здешний жилец. Митя выглянул из двери, увидел, что на лестнице никого нет, и уже хотел уходить. Вдруг близкие и тихие звуки привлекли его внимание. Кто-то читал вслух, здесь где-то, близко. Митя осмотрелся. Вот еще дверь, на самый чердак, полуоткрытая. Из нее серая световая полоса падала в коридор, и через нее же слышался голос, ясный, тихий и быстрый.
Митя постоял у двери, потянул ее к себе и вошел на чердак. Пришлось нагнуться, — близки стропила.
У окна на чердаке сидели двое, старуха и девочка, по виду лет пятнадцати. Старуха вязала чулок, девочка читала толстую книгу. Они сидели одна к другой лицом, старуха на сундучке, девочка на складном тонком стуле. Свет из окна падал между ними, на их колени. Спицы тихонько звякали и тускло сверкали в быстрых старухиных руках.
Митя перешагнул через высокую балку. Видно было, что здесь живут, — прибрано и подметено.
Бледная и некрасивая девочка подняла глаза от книги и смотрела на Митю спокойно и кротко. Митя рассматривал ее и дивился. Она была вся так тонка и бледна, что в полумгле, за светом, падавшим на книгу, казалась почти бестелесною. Тонкие косточки спереди на шее выдавались под кожей: девочка была в сарафане и рубашке, открывавшей руки и плечи. Сарафан — ситцевый, бледно-зеленый с крапинками, полинялый, уже короткий для девочки. Руки и ноги желтоватые, словно вылепленные из воска. Щеки у девочки были худые, рот большой, глаза серые. Волосы светлые, гладкие, в косичке; косичка тонкая, до пояса. Девочка сидела спокойная, тихо дыша, — почти не дыша, — как не живая, — но милая. И сердце Митино влеклось к ней.
— Садись, мальчик, отдохни; ты, я вижу, притомился, — сказала она явственно-тихо и неторопливо и отложила книгу.
Митя сел на балку, близ девочки. Все ему было здесь странно, — и от того, что близка крыша, представлялось, что они все сидят необычайно высоко.
— Ты откуда такой взялся? — спросила старуха.
— Да я гулял, — рассказал Митя, — а наш учитель увидел, — я в городском учусь, — так я от него убежал, да сюда и попал, — а то бы он пристал отчитывать.
— Шалунишка, — молвила старуха.
Она продолжала вязать и сидела спокойная, словно дремала или уж устала очень. Лицо у нее было неподвижное, темное, морщинистое. Обе говорили тихо, — как будто издали доносились их голоса.
— Пусть отдохнет, что нам, — сказала девочка. — Меня Дуней звать, а тебя?
— Митя. А фамилия — Дармостук.
— Дармостук, — повторила девочка и не улыбнулась. — А мы Власовы.
— Ну? Власовы? — с радостным удивлением переспросил Митя, — у меня учитель был Власов, добрый такой, — только он помер. А вас как надо звать? — обратился он к старухе.
— Знакомец выискался, знакомится, — с легкой усмешкой сказала старуха.
Дуня ответила за нее:
— Катерина Васильевна.
— А вы что же здесь? — спрашивал Митя.
— Мы с мамочкой здесь живем, — объяснила Дуня, — потому что мамочка теперь без места. Наша знакомая, одна кухарка здешняя, пустила нас сюда, — только ее барыня не знает.
— А как же вы, когда белье вешали?
— А мы кочевали на другие чердаки, — отвечала девочка спокойно.
— А где же вы спите?
— Когда на кухне, если можно, а то чаще здесь. Если здесь, то надо рано ложиться: огня жечь нельзя, — пожар сделаешь.
— И лампадки не затеплишь, — сказала мать.
В углу висел образ, но без лампады. Странно было видеть, что он так низко.
— Что ж такое, — сказала Дуня, — ночью звезды светят. Каждая звезда, как лампадка хрустальная.
Она перевела спокойные, ясные глаза на окно и протянула к нему тонкую руку. Митя, повинуясь ее указанию, подошел к окну и увидел близкое, ясное небо. Митино сердце дрогнуло от радости.
— Как близко небо-то! — тихо сказал он и оглянулся на Дуню.
Девочка положила руки на колени и сидела тихо, как неживая. Митя опять приник к окну.
Пустынное близкое небо… Железная крыша, — и дальше крыши да трубы… И так тихо, как будто и нет никого около Мити, и не дышит никто. Тихо!
Митя отвернулся от окна. Обе сидели смирно. Спицы звенели, как муха жужжит. Жутко стало Мите. И старуха, и девочка молча смотрели на него.
— Как у вас тут тихо! — сказал Митя.
Они молчали. У Мити кружилась голова. Он думал, что ночью здесь страшно. В углах лежала мгла. Крыша часто шелестела, как будто кто-то легкий пробегал по ней. С лестницы доносились порою глухие отзвуки от шагов, голосов, хлопанья дверьми.
— А вам не страшно? — спросил Митя.
— Кого, глупый мальчик? — ласково спросила Дуня.
Митя застенчиво улыбнулся и сказал:
— Домового.
