– Здравствуйте, – сказал он, протягивая руку. – Вот история, оказывается через две недели надо подавать, а я и не начинал. А у вас? Ну, тоже не много. И все это надо раскрашивать?
Он имел такой вид, будто в первый раз попал сюда и не знает, что тут делается.
Через полчаса они разговаривали как давно знакомые. И действительно, в Алеше было что-то такое простое, ясное, как голубизна глаз. Странным казалось, зачем он здесь.
Петя спросил его об этом.
– В сущности, – сказал он, – так, случайно. Отец был инженером, я имею право сюда без конкурса. Кончил реальное, надо куда-нибудь. У меня матери нет; тетка да сестра Лизка, в Москве. Ну, тетка говорит: поезжай в Питер, может, и выйдет из тебя что. А, ей-Богу, я и сам не знаю, что такое из меня может выйти?
Петя сказал, что и он про себя не знает и тоже попал случайно.
– Да ну? А я думал, вы из заправских. Я вас на лекциях видел два раза: такой спокойный, аккуратный, – ну, думаю, министер.
Они захохотали. С этого началось знакомство, скоро перешедшее в очень добрые отношения. Алеша так же ненавидел Петербург, ученье, и ему нравились почти те же люди, что и Пете. Но унылости Петиной он не понимал и не одобрял ее.
– Чего вы? – говорил он, когда Петя впадал в меланхолию и приходил мрачный. – Совершенно напрасно. Живем и живем. Выгонят отсюда за лень – уедем в Москву.
– Куда же вы денетесь, если выгонят? Что-нибудь надо же делать?
– Мало ли что. Поступлю в Живопись и Ваяние, – может, я художником буду. Разве это известно?
Петя верил ему. Он не удивился бы, если б Алеша вдруг ушел странствовать по свету или занялся чем-нибудь удивительным.
– Ко мне Лизка скоро приедет, из Москвы, это штучка… мне пять очков вперед даст.
Удивляло Петю и то, как просто говорит Алеша о любви, женщинах – о том, что для Пети было мучительным и темным. Тут же выходило так, что ничего нет стыдного и тяжелого в этом деле, напротив, – все ясно.
Между тем, время шло. Наступила осень – в аудиториях стали зажигать свет чуть не в двенадцать. Просыпаясь утром, Петя видел вместо Невы мутную полосу, шел в тумане в институт, возвращался оттуда в тумане и тьме.
В этой же тьме ездил вечерами в монотонной конке к Клавдии и Полине. Иногда заставал там Степана, но тот больше сидел с Клавдией.
– Ну, Петруня, – говорила иногда Полина, – ты учишься? Ты будешь инженером, я – актрисой; ты будешь подносить мне букеты роз.
Она ходила взад и вперед по своей небольшой комнате, глаза ее горели, и ей, правда, казалось, что недалек тот день, когда она выйдет в свет великой актрисой.
– Будешь знаменитостью, – говорила Клавдия, лукаво кося на нее глазом, – присылай мне контрамарки, или устрой на выхода.
Полина волновалась, доказывала, что Клавдия напрасно ее шпигует, – и скоро являлся горячий кофе, простые, тихие разговоры, за которыми Петя отдыхал, забывал одинокую жизнь, почти всегдашнюю тоску.
В начале ноября они с Алешей сдавали репетиции. Петя с грехом пополам прошел, Алеше предложили прийти еще. Степан же к этому времени совсем забыл неудачу и был скорее доволен, чем недоволен петербургской жизнью.
«Пишу вам в институт наудачу, – не знаю даже, попали ли туда. Мы еще не трогались, переедем в декабре. Заходите, буду очень рада». Следовал адрес.
Петя слегка покраснел.
– Приятное письмо? – спросил Алеша, сидевший рядом. (Петя вертел в руках конверт.)
– Да, – сказал Петя тихо. – Письмо… от одной знакомой.
– Вижу.
Через минуту он сказал:
– Хорошая?
Петя не знал, что ответить.
– Я люблю красивых, – продолжал Алеша задумчиво. – Очень люблю красивых женщин.
Профессор написал в это время формулу дифференциала суммы; студент Иванов, записывавший перед ними, раздраженно обернулся.
– Нельзя ли потише?
Алеша слегка свистнул и зевнул.
Когда лекция кончилась, он сказал Пете:
– На днях Лизавета приезжает, – надо бы вас познакомить. Да она ненадолго, вот дело-то какое. Я вам скажу тогда.
И Алеша простился, накинул легонькую шинельку и, сам круглый, легкий, зашагал по набережной.
Петя же думал об Ольге Александровне – не мог не думать. Все это время, занятое тяжкими и скучными делами, она была от него дальше, а теперь вдруг приблизилась, – точно осветила жизнь. Он, положим, знал ее мало. Но уже обаянье ее испытывал. Если б спросили, любит ли ее, пожалуй, не ответил бы, но смутился б.
И теперь, зная, что через несколько дней она приедет, Петя прощал кое-что Петербургу: по этим улицам будет ходить она. Письмо пролежало в институте – вдруг она уже здесь, встретится на том перекрестке?
Эти дни Петя бродил один по городу – значит, был не в себе. Алеша заметил это и поставил ему на вид.
– Да, и вот еще что: прошу вас – сегодня ко мне, на файф-о-клок.
– Это еще что?
– Да уж приходите. Будет и Степан Николаич. У нас общие знакомые оказались.
– Почему же это файф-о-клок? Вы англичанином стали, что ли?
– А уж так я торжественно называю. И еще скажу вам – Лизавета приехала. Явилась-то третьего дня, нынче уезжает. Но вы ее увидите. Ну, ждем.
Петя обещал. Ему опять стало весело, что вот он увидит какую-то Лизавету, о которой Алеша напевал ему столько времени.
