Таня, покорно подчинившись приказу Центра, не пыталась увидеть Флегонта. Но однажды ее охватила такая гнетущая тоска, что она решила рискнуть.
Очистив квартиру от нелегальщины, Таня объявилась невестой Флегонта и стала добиваться свидания с ним.
Запретный срок, наложенный Филатьевым, кончался. Отчаявшись получить от Флегонта какие-нибудь сведения о сообщниках, подполковник распорядился разрешать свидания со Сторожевым всем, кто попросит. «Может быть, — гадал он, — среди мелочи клюнет и крупная рыба».
Тане дали разрешение.
Свидание было коротким, но оно решило их судьбу. Как она тосковала по Флегонту! Как она рвалась к нему!
И вот он перед ней; лишь решетка разделяет их. Глаза его робко и вопрошающе смотрят на нее, улыбка освещает родное, любимое лицо. Он стоял, ухватившись руками за толстый железный прут, и смеялся.
— Ну, скажи мне что-нибудь, Флегонт! Разве ты не рад видеть меня?
Слеза скатилась по щеке Флегонта, сползла на бороду.
— Как ты можешь так говорить, Танюша! Разве не знаешь любви моей?
— Знаю, — радостно вырвалось у Тани. — Милый мой, мы расстаемся ненадолго.
— Меня высылают в Тобольскую губернию. В село Покровское, а где оно, понятия не имею.
— Я приеду к тебе, Флегонт, жди меня.
— Нет, нет, ты нужнее на воле!
— На воле! — Таня горько улыбнулась и шепнула: — Кто ж знает, сколько я еще продержусь на воле.
— Держись, Таня, держись, — сказал Флегонт, — это важно.
— Постараюсь, но если что-нибудь случится, я настою на своем и буду там, где ты.
— Нет уж, пусть лучше ничего не случается. Я все равно буду тебя ждать. Все годы, каждый час думать о тебе.
— Спасибо, родной, это поддержит меня. Ты не тоскуй, знай: и я всегда в думах буду с тобой.
Конвоир сказал, что свидание окончилось.
Таня протянула через решетку руку. Флегонт поцеловал ее.
— Я буду любить тебя, сколько бы мне ни пришлось ждать тебя, — шепнула Таня.
— Попрошу! — рявкнул конвоир.
— И я, и я! — крикнул вслед Тане Флегонт.
Таня не подозревала, как радовался Филатьев ее появлению. Он нарочно держал Таню на воле несколько месяцев, пока не выяснил, с кем она связана в «Союзе борьбы». Таню арестовали на другой день после свидания с Флегонтом. Вместе с ней арестовали еще десять социал-демократов: надеялись, что они дадут сведения об остальных. Филатьев вызвал Таню раз, другой и убедился, что из нее ничего не вытянешь — молчит или говорит дерзко и вызывающе.
Царю представили на утверждение доклад о «Союзе борьбы». Министр юстиции, внося на высочайшее рассмотрение указ о наказании виновных, предлагал выслать Ленина в Восточную Сибирь.
Царь, прочитав доклад, отметил старательность охранки, Филатьева особенно, и прибавил осужденным еще по одному году ссылки.
В тот же день утром матери Владимира Ильича объявили, что она допущена на свидание с сыном.
Все-таки она вырвала у тюремщиков свое право, право матери видеть сына. Замки и засовы Дома предварительного заключения открылись перед ней…
Предварительного!
Держать человека четырнадцать месяцев в одиночке называлось у охранки предварительным заключением! После одного из допросов Филатьев, взбешенный упорством Ленина, запретил ему свидания и передачу книг. Однако прокурор Кичин отменил этот приказ. Ленин не знал, что Кичин аргументировал свой поступок весьма оригинальными соображениями.
— Что бы мне, батенька, ни говорили, — мурлыкал прокурор Филатьеву, — ученый остается ученым даже в тюрьме, а его труд есть достояние государства. А вдруг Ульянов напишет нечто такое, что украсит Россию?
Книги снова появились в камере, свидания возобновились, переписка шла своим чередом.
За стеной, в соседней камере, кто-то часто пел. Ленин не знал, что в ней сидит Флегонт. Он с удовольствием слушал «Вечерний звон». Его трогали в этой песне глубина и искренность чувств.
Как много дум наводит он, выводил Флегонт.
Слушая эту песню, Ленин вспоминал родной город… Привольно и широко раскинулся он на берегу Волги, которая для каждого русского сердца так же невыразимо прекрасна и мила, как Москва, как березы и могучие сосны в лесу, как яблоневый цвет по весне и осенние гроздья рябины, как снег на полях, уходящих вдаль, как тихое журчанье ручьев в апреле и вечерний звон над ржаными просторами.
Он вырос на берегу великой реки, с городской кручи Волга была видна на много верст, а за ней расстилались ясные дали, сливающиеся с горизонтом…
…А песня все плыла и плыла по тюремным коридорам.
«Вот черта, достойная восхищения, — думал Ленин. — Где бы русский человек ни был, куда бы он ни попал, он всегда поет. Тяжело ему — поет. Весело — поет. Грустно — поет. Какая красота в этой песне и какая великая печаль! И кто ее утолит, извечную русскую тоску? И грусть-то ведь оттого, что не развернуться народной силище! А если развернется, что наделает? Весь мир перевернет!»
