Покидая Мадрид по требованию Наполеона, Фердинанд учредил высшую правительственную хунту под председательством инфанта дон Антонио. Но уже в мае эта хунта перестала существовать. Центрального правительства тогда не было, и восставшие города создавали свои собственные хунты под руководством хунт, созданных в столицах провинций. Эти провинциальные хунты являлись, собственно говоря, независимыми правительствами, каждое из которых организовало свою собственную армию. Хунта представителей в Овьедо заявила, что суверенитет полностью перешел к ней, объявила войну против Бонапарта и отправила делегатов в Англию для заключения перемирия. Позже то же самое сделала хунта Севильи. Любопытно, что под давлением обстоятельств эти фанатичные католики пошли на союз с Англией, державой, в которой испанцы привыкли видеть воплощение наихудшей ереси, немногим лучше самого турецкого султана. Спасаясь от нападения французского атеизма, они бросились в объятия британского протестантизма. Поэтому не удивительно, что Фердинанд VII, по возвращении в Испанию, объявил в декрете, восстанавливавшем святую инквизицию, что одной из причин,
«исказивших чистоту религии в Испании, было пребывание в ней иноземных войск, принадлежащих к различным сектам, одинаково зараженным ненавистью к святой римской церкви».
Провинциальные хунты, которые появились столь внезапно, совершенно независимо друг от друга, признавали некоторый, — правда, весьма незначительный и неопределенный, — авторитет верховной хунты в Севилье, поскольку этот город считался столицей Испании, с тех пор как Мадрид попал в руки чужестранцев. Так было установлено весьма анархическое подобие федерального правительства, которое вследствие столкновений противоположных интересов, местных взаимных подозрений и соперничающих влияний представляло мало пригодное орудие для централизации военного командования и совместных боевых операций.
Воззвания этих отдельных хунт к народу отражают всю героическую мощь народа, внезапно воспрянувшего от долгого сна и словно под действием электрического тока ринувшегося в лихорадочную деятельность; в то же время они не смогли избежать той чрезмерной напыщенности стиля, того паясничества и болтливости, того многословного велеречия, которые дали Сисмонди повод охарактеризовать испанскую литературу эпитетом «восточной»[251]. В неменьшей степени эти воззвания проникнуты ребяческим тщеславием, свойственным испанскому характеру, и недаром члены хунт украшали себя, например, титулом «высочества» и наряжались в яркие мундиры.
В связи с этими хунтами надо отметить два обстоятельства: одно из них показывает низкий уровень сознания народа ко времени начала восстания, другое принесло ущерб развитию революции. Хунты избирались всеобщим голосованием; однако «истинное усердие низших классов проявлялось в их покорности». Обычно они выбирали своих естественных повелителей — провинциальную знать и мелкопоместное дворянство, за которыми стояло духовенство, и очень редко — выдающихся представителей буржуазии. Народ был до того проникнут сознанием своей беспомощности, что инициативу он проявлял только в том, что принуждал высшие классы к сопротивлению французам, не претендуя сам на участие в руководстве этим сопротивлением. Например, в Севилье «первой мыслью народа было потребовать, чтобы приходское духовенство и главы монастырей собрались для избрания членов хунты». Таким образом, хунты были переполнены людьми, избранными на основании их прежнего социального положения и всего менее походившими на революционных вождей. С другой стороны, народ, назначая этих представителей, не думал ни об ограничении их власти, ни об определении срока. А хунты, конечно, думали только о расширении первой и о продлении второго. Вот почему эти первые детища народного порыва в начале революции, сохраняясь на протяжении всего ее развития, вставали как плотины против революционного потока, всякий раз как он грозил выйти из берегов.
20 июля 1808 г., в тот самый день, когда Жозеф Бонапарт вступил, в Мадрид, Кастаньос принудил 14000 французов, под командой генералов Дюпона и Веделя, сложить оружие при Байлене, а еще через несколько дней Жозефу пришлось удалиться из Мадрида в Бургос. Сверх того произошли еще два события, сильно поднявшие дух испанцев: генерал Палафокс выгнал Лефевра из Сарагосы, а в Ла-Корунью прибыла армия маркиза де ла Романа численностью в 7000 солдат, которая, не считаясь с французами, отплыла с острова Фюнен, чтобы подать помощь своей родине.
После битвы при Байлене революция достигла кульминационного пункта, и та часть высшей знати, которая либо признала династию Бонапарта, либо мудро воздерживалась от выступлений, присоединилась теперь к народному делу, что для последнего явилось преимуществом весьма сомнительного свойства.
