Вокруг Боя стали роиться блестящие сине-зеленые мухи, они норовили облепить его оскаленные клыки. Вовка сидел над Боем, отгонял наглых мух и плакал. А когда не осталось слез, он пошел в сарай. Вынес лопату и вырыл на огороде яму. Взял Боя за окостеневшие, словно деревянные, передние лапы и через весь двор волоком, собрав все свои силенки, дотащил его до места и засыпал жирной синеватой землей.
Потом содрал с крыши сарая кусок почерневшего от дождей и ветров горбыля и принялся сколачивать крест. Сделав крест, Вовка воткнул его в мягкую землю надмогильного холмика.
«Нужно цветы», – подумал Вовка.
В палисаднике перед домом густо разрослись взлелеянные бабушкой пышные георгины. Это были ее любимые цветы.
Вовка обламывал похожие на пламя красные георгины и охапками носил их на могилу друга.
– Пусть, пусть и меня за эти георгины убьют, – приговаривал Вовка и без разбора ломал цветы.
Вскоре посреди огорода вырос красный холм. Обломав все георгины, Вовка встал у могилы и задумался. Он думал о том, что теперь не нужны доски, которые он заготовил, чтобы построить Бою новую теплую будку, и что Генка-Цапля в понедельник обязательно будет лезть драться.
– Ты что наделал, окаянный! – вскрикнула вернувшаяся с базара бабушка.
– Бойка умер, – строго ответил Вовка и так посмотрел на бабушку, что брань застряла у нее в горле.
– Дуська… Изверг, иголку дала, она грозилась, – тихо проговорила бабушка и обняла русую голову внучонка.
– Не плачь, не плачь… – уговаривала бабушка, краем кофты утирая слезы с замурзанного лица Вовки.
От неожиданного сочувствия и ласки острые плечи мальчишки задергались с новой силой.
– Баб, ба-а-аба! Ты не бой-ся, я поса-жу георгины… другие, – всхлипывал Вовка.
– Бог с ними, с георгинами, что же теперь делать. На следующий год еще лучше вырастут, – вздохнула бабушка.
Когда на утро в понедельник Вовка пришел в школу, все мальчишки уже знали о смерти Боя.
Вовка хотел было пройти в калитку, но Генка-Цапля преградил ему дорогу.
– Ну, чиво, сдохнул твой пес? – ехидно улыбаясь, сказал он и сплюнул Вовке на ботинок. Все третьи и четвертые классы следили за ними, предвкушая потеху. Вовка оглянулся вокруг – помощи было ждать неоткуда. Боя не было.
Вовка отбросил портфель, пригнулся, обхватил Генку-Цаплю за колени и дернул к себе. Никто не успел понять, в чем дело, а Вовка уже сидел на животе всемогущего Генки-Цапли и бил его кулаками по лицу, приговаривая:
– На! На! На!
Генка закрывал лицо руками и скулил:
– Пусти!
– Будешь лезть?
– Пусти!
– Будешь лезть?
– Не буду.
Зазвенел звонок. Вовка поднялся. Генка-Цапля отряхивался от пыли и вытирал разбитый нос. Никто не обращал на него внимания. Все столпились вокруг Вовки, и сразу четверо нагнулись подобрать с земли Вовкин портфель.
Старый звонарь Акинфий и восьмилетний внук его Федька жили на колокольне. Церковь сожгло фугаской, от нее остались лишь закоптелые стены, да чудом уцелела крыша над колокольней.
Спали внук и дед в широких каменных нишах окон.
Акинфий прожил в этом городе почти семьдесят лет, и все знали его в лицо. И когда он ходил по домам просить Христовым именем корку хлеба на прокормление внука, люди делились с ним последними крохами.
Три дня назад, возвращаясь к себе на колокольню, он оступился на крутой лестнице, упал и сломал ногу.
Когда на другой день Федька собрался вместо деда пойти просить милостыню, Акинфий запретил.
– С малых лет приучишься – всю жизнь, как ива по ветру, гнуться будешь… Не сметь!
– А что есть будем?
– Корок тебе хватит, мне много не надо… Я старый – все помирать. Отлежусь, сам пойду. А ты, не сметь.
Акинфий лежал и смотрел сквозь обгорелые прутья узорчатой решетки, смотрел, слушал чужую лающую речь…
Маленький, но древний город простирался внизу, он словно поседел от пепла и гари за эти три страшных года. Безглавые церкви торчали по холмам, как обгорелые пни. Днем по улицам, поднимая пыль, маршировали фашисты. Ночами хрустели залпы расстрелов – за городом, в оврагах. Дед Акинфий лежал и молился за истребление варваров поганых. Иногда забывался тревожным старческим сном, но и тогда не переставал бормотать синими рассеченными губами проклятья.
Едва забрезжило, когда дед вдруг разбудил Федьку.
– Чего, деда?
– Глянь, чтой там шумит? Слыхать, а не пойму, – попросил он внука, указывая в окно.
Федька вскочил на колени и приплюснул нос к холодной решетке окна.
Все было тихо. Но только не увидел Федька часового у комендатуры, и на бывшей базарной площади больше не стояли немецкие машины. Федька для верности протер глаза, но все так и осталось. Мальчишка повел взглядом по всей панораме города.
Дальний сизый холм уже увенчал малиновый околыш солнца и… что это?.. По той дороге, что тянулась от солнца, к городу шли танки, много танков с красными звездами.
– Дедка! Дед! – заорал Федька.
– А? Что?
– Дедка! Наши! Наши!
Акинфий приподнялся на локтях и… повалился на кучу рваного веретья, что служила ему изголовьем.
– Звони! Звони… – прохрипел дед.
Большой черный колокол висел над головой, рядом колокола поменьше и совсем маленькие звоники. Давно они не были в работе.
