Там тоже было всего лишь два офицера: штабс-капитан Плевакин и поручик Макаренко; причем Плевакин был не женат, африканских собачек и повара у него не было, отчетность велась кое-как, на каких-то клочках линованой бумаги, под кроватью в его комнате виднелись пустые водочные бутылки, на столе стоял лобзик, — он выпиливал какую-то рамку сложного рисунка, — и так же с нескрываемым изумлением встретил он ревизионную комиссию, как и ротмистр Лихачев, хотя и должен был прочитать об этом в приказе по бригаде.
Но о приказах этих он сказал презрительно:
— Тоже еще — при-каз-зы пехотные!
К пехоте вообще он, видимо, привык относиться без всякого снисхождения, а к тому, что прикреплен к какой-то там ополченской дружине, даже и за месяц не успел привыкнуть.
Правда, вид у этого Плевакина был воинственный: нос — долбежка, зубы — как у лошади, и даже рыжие волосы надо лбом завивались кверху петушьим гребнем.
— Ре-ви-зии! — ворчал он, выбрасывая из своего стола поручику Кароли разные счета, им оплаченные и сваленные в столе в полнейшем беспорядке. — Какая-нибудь пехтура — и вот тебе, здравствуй! — ревизия!.. А война вся — артиллерийская.
Поручик же Макаренко, тяжелый черный одутловатый человек лет под сорок, у которого за годы отставки ничего не осталось военного ни внешне, ни внутренне, рассказывал между делом Ливенцеву:
— Собрався это я себе на охоту ехать, собак накормил…
— Как же вы это: на охоту ехать, и вдруг собак кормить? — перебил Ливенцев.
— Та годи уж… Накормил собак, только собрався ехать, аж глядь — урядник иде!.. Гм, думаю себе, что ему надо от мене, уряднику? Аж подает бумагу: «Призываетесь прибыть в дружину такую-то». Вот черт! А зачем — неизвестно! «Прибыть-прибыть, а зачем прибыть?» — спрашиваю того урядника. «Так война ж», — говорит. «Туда к черту!.. Да с кем, бодай тебе лиха година, — с кем нам война? Какая война? Когда это?» — «Так с немцем же», — кажет. «M-м, — с немцем!.. А я-то думаю, с кем же это нам война?»
— Да вы газеты-то читали? — поглядел на него удивленно Ливенцев.
— Ну да, еще чего — га-зе-ты!.. И на черта мне голову морочить, газеты читать? Что я, у-чи-тель? Или же поп? Или пысарь сельский?.. У мене ж хозяйство!
Смешливый Ливенцев весело расхохотался.
Подполковник Мазанка посоветовал все-таки Плевакину завести книгу отчетности, чтобы на следующий месяц не так долго сидеть комиссии за его клочками бумажек, и все вышли посмотреть батарею.
Очень удивило Ливенцева, что на всех орудиях было аккуратное клеймо: «Made in Germany», а Плевакин сказал:
— Какое же это имеет значение? Что, они постесняются бить немцев, что ли?.. А вот если их мало купили в свое время, денег пожалели, — вот это будет свинство! Войну затеваешь — денег не жалей, — первое правило! Война денежки любит… А ревизию после войны назначай!
Около орудий увидел Ливенцев тощего, с зеленым острым лицом, хотя и не такого уж маленького мальчишку, лет тринадцати на вид, беспечно одетого в какую-то рвань. Он неотступно ходил за ними, пока они осматривали батарею.
— Здешний? — спросил о нем Ливенцев Плевакина.
— Какой черт здешний! Беглый. Из Мариуполя с ополченцами приехал… Ой, Демка, смотри, я тебя по этапу отправлю!
— Ну да! По этапу!.. Дурак я, что ли, вам дался? — независимо ответил Демка.
— А вот прикажу, чтоб тебя не кормили на кухне и хлеба чтоб не давали, — сам, черт, уйдешь!
— Хлеба! Очень я нуждался! Что мне, хлеба никто не даст?
Голос у Демки был мрачный.
— Кто же твой отец, Демка? — спросил его Кароли. — Я в Мариуполе кое-кого знаю.
— Не знаете вы его… — отозвался Демка, глядя на Кароли исподлобья. — Он грязным ремеслом занимается.
— Каким же это грязным? Шпион он, что ли?
— Нет, не шпион… Он позолотчик. Иконостасы золотит.
— Вот тебе на! Какое же это — грязное ремесло? — сказал Ливенцев.
— Да, вы еще не знаете, какое… Грязное, и все! А теперь и вовсе все православные в шелапуты переходят, — никакой выгоды нет заниматься…
— Видно, что у тебя этот вопрос решен — насчет ремесла твоего папаши… А что же ты здесь делаешь? — спросил Кароли.
— Отправки жду, — что!.. На войну когда отправят — вот чего.
Картуз у Демки был синий когда-то, теперь — розово-лиловый, а козырек болтался на одной нитке посередине, отчего лицо его менялось в освещении, но выражение его оставалось одно и то же — упрямое, недоверчивое, осторожное, но самостоятельное, потому что весь он был отдан во власть одному, захватившему его целиком, стремлению: попасть на позиции.
— От-прав-ки! — покачал головой Мазанка. — Куда тебя, такого зеленого, отправлять? На кладбище?
— Ну да! На кладбище!.. Почище ваших ополченцев буду! — качнул козырьком Демка, однако из осторожности отошел.
Ливенцев отметил, какие тонкие были его босые ноги, и какие узкие, несильные плечи, и какие слабые, темного цвета, косицы спускались ему на шею из-под фуражки. Даже старый и лопнувший под мышками нанковый пиджачишка — и тот был какой-то подбитый ветром, под стать всей его бестелесной фигуре.
И он сказал Плевакину:
— Ополченцев ваших он авось не объест, — подкормили бы его немного, а потом можно отправить его домой.
