— Ну, а всякому, ваше благородие, хотится, чтобы получше, вот черезо что артиллерия к матросне на улицу лезет, и начинается тут у них свалка на улице: артиллерия лезет, а матросня не дозволяет.
— А вы что должны были делать?
— А мы, вроде бы, должны их разводить, ваше благородие.
— Вот так раз-во-дя-щие!
Ратники хохотали кругом.
— Известно, на военной службе всего насмотришься, — кротко закончил Старосила.
— Хорошо, — сказал Ливенцев. — Вот вернемся в дружину, я подам командиру рапорт, что это за наряд такой и нельзя ли этот наряд на будущее время похерить… А теперь пока ложись, хлопцы, спать!
Но долго не спали ратники, а заливисто хохотали по углам; действительно, наряд был не совсем обыкновенный. И кто-то просил ротного сказочника Дудку рассказать сказку.
Дудка был очень толстогубый, молодой еще малый, угрюмого вида, так что предположить в нем сказочника никак не мог Ливенцев, и он начал, проворно шлепая губами, длинную, что было важно, сказку о трех Иванах: коровьем, кобыльем и овечьем, и каком-то Лиходее, который держит под замком на высоченном дубу красавицу. Эту красавицу и хотят освободить Иваны и взять себе в жены.
Сначала едет к Лиходею Иван Овечий, а Лиходей говорит:
— Ты приихав до мене биться, чи мириться?
Иван Овечий тому Лиходею ответ:
— Я приихав до тебе совсим не мириться, — хай ты сгоришь, а приихав я до тебе биться!
— Да как-ак вшкварит ему! — замахивается кулаком Дудка, а слушатели хохочут от удовольствия.
Лиходей оказался сильнее все-таки Ивана Овечьего и его одолел. Но пока они бились, вертелась тут же поблизости сорока. «Они бьются себе, они бьются, а сорока стрекочет-регочет…» И когда убил Лиходей Ивана Овечьего, сорока полетела за мертвой и живой водой. А Иван Коровий, не дождавшись Ивана Овечьего, поехал к Лиходею и натыкается на убитого, который «лежит себе ни мур-мур…».
Покуривая толстую кручонку и то и дело сплевывая на пол и затирая сапогом, Дудка рассказывал однообразно, но складно, как Лиходей убил и Ивана Коровьего и потом Ивана Кобыльего, но сорока оживила тем временем Ивана Овечьего, и только что управился Лиходей с Иваном Кобыльим, снова идет на него биться, а не мириться Иван Овечий, а потом — воскрешенный сорокой Иван Коровий, а там — Иван Кобылий… Конечно, Лиходею ничего не остается делать, как бежать от этих бессмертных и уступить им красавицу на дубу.
Как раз когда кончил свою сказку Дудка, пришла, также фыркающая от смеха, вторая смена, а с нею вместе неожиданно для Ливенцева пришел Демка. Оказалось, что он встретил эту смену недалеко от мельницы Ичаджика и кого-то узнал из ратников.
— А-а! Демка! Где же ты пропадал последнее время? — спросил Ливенцев. — Кажется, с неделю я тебя не видал.
— Я-то?.. Я в Балаклаве был, — пытался улыбнуться Демка, но улыбка ему вообще не удавалась.
— В Балаклаве? У кого же ты там был? У ротмистра Лихачева?
— Ага!.. В эскадроне.
— Ты что же думал, что эскадрон наш на своих лошадях скорее до фронта доскачет, чем мы пешие дойдем?
— Ага! Верхом ездить учился, — буркнул Демка.
— Гм… Засела в тебя эта скверная идея — охотиться за черепами немцев. Ах, Демка, Демка!
— А что же им — спустить это? — при электрической лампочке сверкнул раскосыми глазами Демка. — Никогда не спущу!
— Чего же ты именно не спустишь?
— Того!.. Как это они наших солдат пленных живыми в землю закапывают? Хорошо это? Спустить это можно?
— Откуда ты это знаешь?
— Знаю! Ребята в газетах читали!
— Может, это и выдумка: немцы — народ культурный.
— Выдумка! Пальцы нашим пленным отрезают, чтоб они больше стрелять не могли. А каких прямо в землю…
— А немецкие газеты про наших солдат то же самое пишут.
— Не-ет! Наши этого не сделают. Пускай не брешут!
— Давай с тобой лучше думать, что все это — одна брехня на человека, кто бы он ни был… И потом вот что, Демка… Ты ел что-нибудь сегодня? Может, это ты с голодухи такой свирепый?
— А то не ел? — подозрительно поглядел Демка.
— А что же ты так поздно по улицам ходишь?
— Да я ведь прямо из Балаклавы сюда.
— Тебя, что же, погнали оттуда?
— Ну да, «погнали»! Я сам ушел… Когда они на войну даже не собираются. А вам уж шинеля повыдавали.
— Шинеля и там будут получать не сегодня-завтра. Только там шинеля другого образца — с длинным раструбом… А домой тебе не хочется ехать?
— Чего я там забыл? — насупился Демка.
— Отца с матерью забыл… Семена Михайловича и Василису Никитичну.
Демка, услышав это, оглянулся кругом, ища глазами, кто мог тут сказать этому прапорщику, как зовут его отца и мать, но, не найдя такого, уставился, усиленно мигая, на Ливенцева.
— Думаешь, откуда я мог взять Семена Михайловича и Василису Никитичну? Добрые люди сказали… Нехорошо, брат Демка! Даже если ты и кровавым мстителем хочешь быть — не советую. Без тебя у нас в России народу хватит. Чего другого, а народу — сколько угодно… Ехал бы ты лучше к своим старикам, право.
— Они разве старики? Вот, значит, вы и не знаете! — повеселел Демка. — Вовсе они не старики еще.
— Чем же тебе они надоели? Бьют, что ли, тебя?
— Ну да! Еще чего! Бью-ут! — И Демка поглядел с вызовом.
