Миткалев мрачно-весело подмигнул.
— Гм… Рассказывайте! Богатый человек, а для товарища каких-то там двадцать рублей жалеет. Не ожидал!
— Вот тебе раз! Богатый?.. Какой же я богатый? — удивился Ливенцев.
— Однако все говорят, что богатый… А иначе зачем бы вы адъютантство Татаринову-зауряду уступили?.. А он, зауряд, теперь куда больше вас получает!
— И пусть его получает, он человек семейный, — попробовал сослаться на понятное для него Ливенцев, но Миткалев пробасил:
— Я тоже семейный…
— Что ж, если вы считаете себя более достойным, чем Татаринов, предложите Полетике, — может, он вас возьмет в адъютанты.
— Я, может, еще и ротного командира опять дождусь, чего мне в адъютанты лезть?.. Поменяйтесь вы со мною, вот это так!
— В каком смысле именно?
— В таком… Вы идите в субалтерны к Эльшу, а я — на ваше место, на посты. А то выходит, если хотите знать, неловко даже с вашей стороны: вы все-таки считаетесь ниже меня на два чина и у меня же субалтерном сначала были, а права у вас теперь, как у ротного командира, а мне вместе с заурядами приходится по дружине дежурить.
— Ну, хорошо… Что же вам мешает сказать все это Полетике?
— Как же что? Надо, чтобы вы раньше сказали Эльшу.
— Ни малейшего желания я не имею идти к Эльшу. И зачем мне подобную чепуху говорить? — улыбнулся Ливенцев.
— То-то и есть! А это — совсем не по-товарищески, должен я вам сказать.
И Миткалев поглядел на него уже не мрачно, а зло.
— А что же именно не по-товарищески? — ожидая, что он встанет, наконец, и уйдет все-таки, спросил Ливенцев.
— Раз вы видите, что товарищ нуждается, а вам, как состоятельному человеку, все равно, что, например, на довольствии нижних чинов сэкономить в свою пользу можно, то вы бы ему уступить должны, — наставительно пробубнил Миткалев.
— А-а! Так вот в чем дело! То есть, говоря проще, привлекают вас деньги, какие я получаю для раздачи на посты? Так бы вы и сказали сразу! А то я уж подумал было, что вы о пользе службы радеете.
— Так что же — будем, что ли, меняться?
— Нет, считаю для себя это неудобным, — сказал Ливенцев, подымаясь.
— То-то и есть, — усмехнулся зло Миткалев. — А думаете небось, что вы не такой, как все… Ну, тогда дайте хоть десять рублей…
— Не найдется у меня и десяти рублей, — твердо сказал Ливенцев.
Но Миткалев все-таки не ушел и после такого ответа; он спросил хотя и искательно, но по-прежнему басом:
— Десяти не найдется, — ну, а пять?
Ливенцев молча вынул пятирублевую бумажку и подал ему. Так же молча взял ее Миткалев, небрежно сунул в карман шинели (он не раздевался) и вышел из комнаты.
Но выходя, он попал не в ту дверь, и Марья Тимофеевна вышла сама в коридор отворить ему выходные двери, а потом из коридора услышал Ливенцев ее возмущенное:
— А-ай!.. Что же это вы так нахально себя ведете? А еще офицер!
— Что такое? — спросил ее Ливенцев потом.
— Да как же так можно! Щипаться вздумал, будто я ему прислуга какая! — возмущалась, вся пунцовая, Марья Тимофеевна.
— Извините ему, он пьян.
— Ну, как же так пьян, когда вином от него ни капли не пахнет даже!
— Все равно, через час будет пьян в стельку.
— А-а! Так он такой, стало быть, — пьянчужка? Ну, тогда пускай он до вас больше уж не приходит. Я его заметила, какой он из себя, и как ежели придет еще, сейчас же скажу: «Напрасно вы явились, их дома нету».
Марья Тимофеевна говорила всегда несколько витиевато, но делала это только затем, чтобы закруглять фразы. Она считалась незамужней, однако жила с каким-то счетоводом из портовой конторы, и счетовод этот скромно помещался в ее комнате за ширмой, но был он человек настолько тихий и как бы совсем бестелесный, что Ливенцев за те пять месяцев, какие прожил у Марьи Тимофеевны, видел его всего два раза, и то мельком, в сумерки, и ни за что не мог бы описать его внешность, если бы в этом случилась нужда.
А прислугу Марьи Тимофеевны звали Марусей, хотя она была тоже уж немолода, низенькая, неуклюжая, некрасивая. И все-таки к этой Марусе очень часто приходил какой-то матрос с «Евстафия», постоянство которого удивляло Ливенцева. Еще более удивляло его то, что этого матроса, сожителя Маруси, не в пример прочим хозяйкам, уважала и Марья Тимофеевна, — должно быть, тоже за это его постоянство.
Дом, в котором жил Ливенцев, был четырехэтажный, принадлежавший богатому греку Думитраки, который при встрече с ним любезно раскланивался и неизменно называл его поручиком, из чего выводил Ливенцев, что этот пожилой уже, но еще стройный и прямой, фатовато одевавшийся человек когда-то тоже служил в полку и не забыл еще обычных правил старовоенной вежливости в разговоре с военными повышать их в чинах.
Этажом выше Ливенцева в том же доме жил старший врач дружины — Моняков, любивший говорить о себе так:
— В сущности я ведь мог бы освободиться от службы по одной своей хронической болезни кишечника, но поскольку я получаю здесь вполне приличный оклад, да еще сохраняю за собой свой оклад земский, — посудите сами, какой же мне смысл освобождаться из серой шинели?
