Том 12 полностью

«Когда же охотник на львов Жерар будет назначен министром народного просвещения?» Эта фраза стала ходячей в предместьях Парижа, с тех пор как генерал Эспинас, печально прославившийся своим походом в Добруджу[297], был назначен министром внутренних дел и общественной безопасности. В России, как хорошо известно, генерал от кавалерии возглавляет святейший Синод. Почему бы и Эспинасу не возглавлять французское министерство внутренних дел, поскольку Франция стала исключительной вотчиной преторианцев? С помощью таких явных нелепостей совершенно откровенно провозглашается господство обнаженной сабли, и Бонапарт хочет дать Франции ясно понять, что императорская власть покоится не на воле народа, а на силе 600000 штыков. Отсюда преторианские адреса, изготовляемые командирами различных полков по образцу, исходившему из Тюильри, — адреса, из которых тщательно изгнано малейшее упоминание о так называемой «воле народа»; отсюда разделение Франции на пять пашалыков; отсюда преобразование министерства внутренних дел в придаток армии. Преобразования на этом, однако, не заканчиваются. Говорят, что около 60 префектов находятся накануне отставки и по большей части будут заменены военными. Управление префектурами должно перейти в руки отставных полковников и подполковников. Этот антагонизм между армией и населением должен послужить гарантией «общественной безопасности», а именно безопасности героя Сатори[298] и его династии.

Один выдающийся современный историк сказал, что, сколько бы ни старались маскировать этот факт, Францией со времени великой революции всегда распоряжалась армия. Конечно, в эпоху Империи, Реставрации, при Луи-Филиппе и при республике 1848 года правили различные классы. В эпоху Империи преобладало крестьянство, этот отпрыск революции 1789 года; в период Реставрации — крупные землевладельцы, при Луи-Филиппе — буржуазия; а республика 1848 года, вопреки намерениям ее основателей, фактически оказалась неудачной попыткой поделить господство поровну между сторонниками легитимной монархии и сторонниками Июльской монархии. Однако все эти режимы в конечном счете опирались на армию. Разве не была даже республиканская конституция 1848 г. составлена и провозглашена в условиях осадного положения, то есть при господстве штыка? Разве эту республику не олицетворял генерал Кавеньяк? Разве она не была спасена армией в июне 1848 г. и вновь — в июне 1849 г. и, наконец, разве ее не прикончила та же армия в декабре 1851 года? Что же, в таком случае, нового в режиме, ныне открыто провозглашенном Луи Бонапартом? То ли, что он правит через посредство армии? Но ведь так действовали и все его предшественники, начиная со времени термидора[299]. Однако если во все предшествовавшие периоды правящий класс, возвышение которого соответствовало своеобразию развития французского общества, опирался в борьбе против своих противников в качестве ultima ratio [последнего довода, крайнего средства. Ред.] на армию, то все же господствующими являлись интересы определенного класса общества. При Второй империи должны господствовать интересы самой армии. Армии не приходится больше поддерживать господство одной части народа над другой частью народа. Армии приходится поддерживать свое собственное господство, в лице своей собственной династии, над французским народом вообще.

Она должна представлять государство, противостоящее обществу. Не следует думать, что Бонапарт не понимает всей опасности предпринимаемого им эксперимента. Провозглашая себя главой преторианцев, он каждого преторианского вожака объявляет своим соперником. Его собственные сторонники, во главе с генералом Вайяном, возражали против деления французской армии на пять маршальств, говоря, что если эта мера хороша для поддержания порядка, то она отнюдь не послужит на благо Империи и в один прекрасный день приведет к гражданской войне. В Пале-Рояле[300], где новый поворот императорской политики вызывает сильнейшее раздражение, припомнили измены маршалов Наполеона во главе с Бертье.