Тем временем разочарования Бонапарта в области внешней политики усиленно толкают его на путь террора внутри страны. Каждая неудача, которую он терпит вовне, выдает шаткость его положения и питает надежды его противников, а это неизбежно влечет за собой новые проявления так называемой «твердой правительственной власти». Между тем число этих внешних неудач значительно увеличилось в течение последних недель. Прежде всего имела место крупная неудача в отношении Англии[319]. Затем даже Швейцария, хотя она и сделала ряд весьма трусливых уступок, набралась храбрости и запротестовала против дальнейших мер, которые навязывались ей самым бесцеремонным образом. Швейцарскому союзу было официально заявлено, что если окажется необходимым, то французские пехотные полки вступят в его пределы и выполнят те полицейские обязанности, которые не в состоянии выполнить сама швейцарская полиция. Тут даже г-н Керн счел необходимым потребовать свои паспорта, и французскому правительству пришлось уступить. Бельгия, изменившая под диктовку Бонапарта свой закон[320], отклонила требование Бонапарта о высылке генерала Шангарнье. Комиссия пьемонтской палаты, которой было поручено рассмотреть законопроект о приспособлении сардинских учреждений к idees napoleoniennes[321], большинством пяти голосов против двух предложила просто-напросто отвергнуть бонапартистский проект. Австрия, прекрасно понимая, что казнь Орсини с головой выдала ей героя Страсбурга и что последний уже не может более тревожить ее в связи с Италией, проявляет к нему заметную холодность.
Попасть в смешное положение — это для французского правительства самый верный путь к тому, чтобы уничтожить себя. Бонапарт сознает, в каком смешном свете выставили его последние неудачные попытки разыграть роль диктатора Европы. Чем более жалкой становится его позиция в Европе, тем острее он чувствует необходимость казаться грозным внутри Франции. Вследствие этого господство террора прогрессивно возрастает. Генерал Эспинас, поставленный во главе министерства внутренних дел, имеет теперь подкрепление в лице бывшего гусарского полковника г-на Буаттеля, стоящего во главе префектуры полиции. «Continental Review»[322] так описывает систему, принятую этими военными приспешниками Второй империи:
«Они взяли старые списки лиц, которые после волнений 1848 и 1851 гг. были признаны полицией опасными, — и стали по этим спискам производить массовые аресты как в Париже, так и в департаментах. Все это было сделано без какого бы то ни было расследования вопроса о том, давали или не давали с тех пор эти лица поводы для предъявления им каких-либо обвинений; последствия получились самые тяжелые. Так, ряд почтенных граждан, увлеченных в 1848 г. порывом, охватившим всю нацию, и сочувствовавших передовым идеям, но затем вовсе оставивших политику, причем многие из них теперь уже отцы семейств и усердно занимаются торговлей, — были оторваны полицией от своих занятий и вырваны из среды своих семейств. Все эти общеизвестные факты показывают, как мало оснований имелось для арестов и насколько отсутствовала даже видимость законности или необходимости проводимого террора. Среди лиц, которых агенты полиции пытались арестовать, встречались такие, которые уже не менее шести лет находились вне Франции и, следовательно, не могли совершить никакого проступка; тем не менее, если бы они оказались в этот момент во Франции, они неминуемо были бы брошены в тюрьму якобы в интересах «общественной безопасности». Мало того, были даже случаи, когда полиция являлась с целью ареста в дома таких лиц, которые умерли несколько лет тому назад. Их имена значились в списках лиц, арестованных когда-то прежде (причем многие из них были арестованы в свое время просто потому, что оказались на улице среди толпы, что и было их единственным преступлением). Таким образом, ясно, что полиция ведет борьбу не против виновных, а против подозрительных, и способ, при помощи которого выполняется этот закон, сам по себе оправдывает название, данное ему общественным мнением. В департаментах дело обстоит приблизительно так же, как в Париже. Списки подозрительных были составлены администрацией, и горе тем, кто на последних июньских выборах отважился выступить против кандидатов, рекомендованных префектом, а также тем, кто, считая конституцию, избирательный закон и циркуляры министра внутренних дел чем-то действительно реальным, вообразил, что можно принимать меры для избрания кандидатов по своему выбору. Эти кандидаты теперь рассматриваются как наихудшие преступники и должны быть либо очень богатыми и очень влиятельными, либо пользоваться покровительством сильных друзей, чтобы избежать мести тех чиновников, которым они стали поперек дороги. Среди лиц, арестованных в провинции, значится имя генерала Курте, который был в 1848 г. главнокомандующим парижской национальной гвардии, но последние девять лет жил в полном уединении в деревенской усадьбе в департаменте Алье, вдали от общества, от политики и общественных дел».
