Донья Мануэла искала взглядом кого-нибудь, у кого можно было бы спросить о причине выстрела, но она так хорошо знала тех людей, которые окружали ее, что и не пыталась спросить ни одного из них.
Вскоре в толпе произошло какое-то движение, все повернули голову к дверям, где в густых облаках сигарного дыма показалось лицо начальника полиции, который, с большим трудом пробивая себе дорогу сквозь толпу, говорил:
— Ничего, ничего, это выстрел из восьмифунтовой пушки французов.
Донья Мануэла облегченно вздохнула и с нетерпением обратилась к Викторике, спешившему поздороваться с нею:
— Никто не пришел? — спросила она.
— Никто, сеньорита.
— Боже мой! С одиннадцати часов нет никаких известий.
— Вероятно, мы скорее чем через час узнаем что-нибудь.
— Скорее, чем через час?
— Да.
— Почему так, Викторика?
— Потому что в шесть часов я отправил к сеньору губернатору полицейского комиссара с сегодняшним рапортом.
— Хорошо, спасибо.
— Он будет здесь в девять часов, самое позднее.
— Ojala![72] Вы думаете, они близко от Сантос-Луареса?
— Вряд ли. Прошлую ночь Лаваль провел в эстансии Браво, сегодня в десять с половиной утра он был в трех лье от Мерло, теперь он может находится самое большее в одном лье от последнего, то есть в двух лье от нашего лагеря.
— А этой ночью.
— Что?
— Пойдут ли они сегодня ночью? — вновь спросила донья Мануэла, жадно прислушиваясь к словам Викторики.
— О, нет, — отвечал он, — они не пойдут ни сегодня ночью, ни, быть может, и завтра. У Лаваля мало сил, сеньорита, и он должен быть осторожным.
— А каковы силы Лаваля? Скажите мне правду! — спросила почти шепотом донья Мануэла.
— Правду?
— Да, правду.
— Сегодня еще трудно сказать точно, сеньорита, однако, судя по некоторым сведениям, которые кажутся мне достоверными, у Лаваля три тысячи человек.
— Три тысячи человек! — вскричала девушка, — а мне говорили, что у него едва наберется тысяча.
— Разве я не говорил вам, что весьма трудно знать точно!
— О, это ужасно!
— Вас во многом обманывают.
— Я это знаю, все обманывают меня во всем.
— Все?
— Исключая вас, Викторика.
— Какая польза обманывать вас теперь, — проговорил начальник полиции, пожимая плечами, словно желая сказать: теперь, когда решается наша судьба, мы не можем обманывать никого, кроме самих себя.
— А татита, как велики его силы? Скажите правду!
— О, это легко сказать. У сеньора губернатора в Сантос-Луаресе от семи до восьми тысяч.
— А здесь?
— Здесь?
— Да, здесь в Буэнос-Айресе?
— Все и никто.
— Как это?
— Все зависит от тех известий, которые мы получим завтра или послезавтра — у нас будет или целая толпа солдат или ни одного.
— Ах, да, да, я понимаю! Вы мне сообщите те известия, которые вы получите сегодня вечером, если татита мне не напишет?
— Я не знаю, смогу ли я это сделать, сеньора, так как сейчас отправлюсь в Бака, куда и приказал явится полицейскому комиссару, когда он вернется из лагеря.
— В Бака! Но не заблудитесь ли вы в городе?
— Я думаю, сеньорита, что нигде не заблужусь! — отвечал Викторика с иронической улыбкой.
— Что вы хотите этим сказать?
— Я хочу сказать или лучше — объяснить откровенно, что прежде я получал приказания непосредственно от сеньора губернатора, а с некоторого времени получаю их от другого лица от имени его превосходительства.
— Вы думаете, кто-нибудь осмелился злоупотреблять именем моего отца?
— Я думаю, сеньорита, что невозможно отправиться в Сантос-Луарес и вернулся оттуда в полчаса.
— И поэтому?
— Сегодня после полудня, например, я получил от имени его превосходительства приказ наблюдать этой ночью за берегом у Сан-Исидро, а четверть часа или самое большее полчаса спустя получил противоположный приказ тоже от имени Ресторадора обходить берег у Бока.
— А!
— Вы сами можете судить теперь, Мануэлита, что один из этих двух приказов не исходит от сеньора губернатора.
— Конечно, это странно!
— Для меня никогда не было и никогда не будет хороших или дурных времен на службе, говорил Росас, но я совсем не расположен служить лицам, которые действуют в своих личных интересах, а не в интересах дела.
— Будьте уверены, Викторика, что я поговорю об этом с татитой, как только представится случай.
— Эта сеньора дает мне больше работы, чем сеньор губернатор.
— Эта сеньора! Какая сеньора?
— Вы не поняли, что я говорил вам о донье Марии-Хосефе?
— Да, да, Викторика! Продолжайте.
— Эта сеньора имеет свой личный интерес в том, чтобы мешать унитариям бежать. Если бы это зависело только от меня, то все бы они уехали.
— Таково же и мое мнение! — сказала она живо.
— Сегодня донья Мария-Хосефа послала мне приказ снова обыскать дом, где, как я очень хорошо знаю, все пропитано унитаризмом, кончая стенами. Но зачем нам этот обыск, если мне не сказано, что надо искать там и что я должен делать, если найду что-нибудь?
— Это правда.
— Затем приказ от имени его превосходительства следить за поведением одного молодого безумца.
— Это удачная мера.
— Мальчика, который суетливо бегает туда и сюда, а в действительности имеет сношения только с федералистами.
— Кто этот сеньор, Викторика? Он бывает здесь, и вы имеете приказ преследовать его?
— Да, сеньорита.
