Роберт Джонсон был вообще медлителен по натуре. Он был человек положительный и степенный и любил делать все методически. От угла Нью-Норт-роуд, где находилась его лавка, до дома доктора в Бридпорт-Плэсе было с четверть мили. Когда он вышел из дома, на улице не было ни одного кеба, так что он пошел пешком, оставив мальчика присмотреть за лавкой. В Бридпорт-Плэсе ему сказали, что доктора только что позвали к одному больному на Харман-стрит. Джонсон отправился на Харман-стрит, уже утратив часть своей степенности, так как им уже начало овладевать беспокойство. По дороге ему попались два кеба с седоками, но ни одного порожнего. На Харман-стрит он узнал, что доктор уехал к больному корью, случайно оставив его адрес, — Дунстан-роуд, 69, на другой стороне канала Регента. Степенность Джонсона окончательно исчезла, когда он подумал о женщинах, ждущих доктора, и он теперь уже не шел, а бежал изо всех сил по Кингсланд-роуд. По дороге он вскочил в кеб и поехал на Дунстан-роуд. Доктор только что уехал оттуда, и Роберт Джонсон чуть не заплакал от досады. К счастью, он не отпустил извозчика и потому скоро опять был в Бридпорт-Плэсе. Доктор Майльс еще не вернулся домой, но его ждали с минуты на минуту. Джонсон остался ждать в высокой, плохо освещенной комнате, в воздухе которой был слышен чуть заметный, нездоровый запах эфира. Комната была уставлена массивной мебелью, книги на полках имели мрачный вид, большие черные часы уныло тикали над камином. Взглянув на них, он увидел, что было уже половина восьмого и что, следовательно, с тех пор как он вышел из дома, прошел уже час с четвертью. Что-то думают теперь о нем жена и мать? Каждый раз, как на лестнице хлопала дверь, он с дрожью нетерпения вскакивал с своего места и ему казалось, что он уже слышит глубокий, грудной голос доктора. Наконец, точно гора свалилась у него с плеч, когда он услышал на лестнице чьи-то быстрые шаги и затем щелканье поворачиваемого в замке ключа. В тот же момент, прежде чем доктор успел переставить ногу через порог, Джонсон выскочил в переднюю.
— Ради бога, доктор, поедемте со мной! — воскликнул он. — В шесть часов моя жена почувствовала себя дурно.
Он сам хорошенько не знал, чего он ждет от доктора, — во всяком случае, какого-то необыкновенного энергичного поступка. Может быть, ему смутно представлялось, что доктор схватит кое-какие лекарства и порывисто устремится вместе с ним по освещенным газом улицам. Вместо этого доктор Майльс спокойно поставил в угол свой зонтик, несколько нетерпеливо сбросил с себя шляпу и заставил Джонсона опять войти в комнату.
— Сейчас, сейчас! Вы приглашали меня, не так ли? — спросил он не особенно любезно.
— О да, доктор, еще в прошлом ноябре. Я — Джонсон, хозяин галантерейного магазина на Нью-Норт-роуд, может быть, вы помните?
— Да, да. Роды немного запоздалые, — сказал доктор, пробегая список имен в своей записной книжке с блестящим переплетом. — Ну, как она чувствует себя?
— Я не…
— Да, конечно, вы ничего не можете сказать, так как это в первый раз. Но скоро вы будете больше понимать в этом.
— Миссис Пейтон сказала, что пора уже звать доктора.
— Мой друг, когда роды происходят в первый раз, вовсе нет необходимости особенно спешить. Нам хватит работы на целую ночь, вы увидите сами. С другой стороны, мистер Джонсон, чтобы машина могла действовать, ей нужен известный запас угля и воды, а я еще ничего не ел с утра, если не считать легкого завтрака.
— Мы что-нибудь приготовили бы для вас, доктор, что-нибудь горячее и чашку чая.
— Благодарю вас, но я думаю, что мой обед уже готов. Все равно первое время я ничем не могу быть полезен. Ступайте-ка лучше домой и скажите, что я приеду, а вслед за тем немедленно явлюсь и я.
Роберт Джонсон почти с ужасом смотрел на этого человека, который в такой момент мог думать об обеде. У него не хватало воображения, чтобы понять, что то, что казалось ему таким страшно важным и значительным, для доктора было простым и обыденным явлением, банальным случаем в его обширной практике, и что он не прожил бы и года, если бы среди своей кипучей деятельности не находил времени для удовлетворения законных потребностей своего тела. Джонсону он казался почти чудовищем. Мысли, полные горечи, роились в его голове, в то время как он поспешно возвращался в свою лавку.
— Однако вы не спешили! — крикнула ему теща с площадки лестницы, в то время как он поднимался наверх.
— Я ничего не мог поделать, — запыхавшись, произнес он. — Кончилось это?
— Кончилось! Ей еще долго придется страдать, бедняжке! Где доктор Майльс?
— Он придет после того, как пообедает.
