Июня въ 24 день в ранней самой обедъ пришли к нам паши его и крымской царь, и наступили они великими турецкими силами. Все наши поля чистые от орды нагайския изнасеяны. Где у насъ была степь чистая, тутъ стали у насъ однем часомъ, людми их многими, что великия непроходимыя леса темные. От силы их турецкие и от уристания[809] конского земля у нас под Азовым погнулась и реки у насъ из Дону вода волны на берегу показала, уступила местъ своихъ, что в водополи[810]. Почали оне, турки, по полямъ у нас ставитца шатры свои турецкие и полатки многие и наметы[811] великие, яко горы страшные забелелися. Почали у них в полках их быть трубли болшие в трубы великия, игры многия, писки великия несказанные, голосами страшными их бусурманскими. После того у них в полках их почала быть стрелба мушкетная и пушечная великая. Какъ есть стояла над нами страшная гроза небесная, будто молние, коль страшно громъ живетъ от Владыки с небесе. От стрелбы их той огненной стоялъ огнь и дым до неба; все наши градские крепости потряслися от стрелбы ихъ огненные, и солнце померкло во дни том светлое, в кровь обратилось, какъ есть наступила тма темная. Страшно нам добре стало от них в те поры и трепетно и дивно несказанно на их стройной приход бусурманской было видети. Никакъ непостижимо уму человеческому в нашем возрасте того было услышати, не токмо что такую рать великую и страшную и собранную очима кому видети. Близостию самою оне к нам почали ставитца за полверсты малыя от Азова-города. Их янычарския головы строем их янычерским идутъ к нам оне под городъ великими болшими полки и купами на шаренки[812]. Многие знамена у них, всех яныченъ[813], великие, неизреченные, черные бе знамена. Набаты у них гремятъ, и в трубы трубятъ и в барабаны бъют в великия ж несказанныя. Двенатцать их головъ яныческих. И пришли к нам, самою близостию к городу стекшися. Оне стали кругъ города до шемпова в восмъ рядовъ от Дону, захвати до моря рука за руку. Фитили у них у всех янычар кипят у мешкетовъ их, что свечи горятъ. А у всякого головы в полку янычаней по двенатцати тысящей. И все у них огненно, и платье на них, на всех головах яныческих, златоглавое, на янычанях на всех по збруям их одинакая красная, яко зоря кажется. Пищали у них у всех долгие турские з жаграми[814]. А на главах у всех янычаней шишаки, яко звезды кажутся. Подобенъ строй их строю салдацкому. Да с ними ж тутъ в ряд стали немецких два полковника с салдатами — в полку у них солдат 6000.
Того же дни на вечеръ, какъ пришли турки к нам под город, прислали к нам паши их турецкие толмачей своих бусурманских, перских и еллинских[815]. А с ними, толмачами, прислали говорить с нами яныченскую голову первую от строю своего пехотного. Почал нам говорить голова их яныческой словом царя своего турского и от четырех пашей и от царя крымского речью гладкою:
«О, люди Божии Царя Небеснаго, никем в пустынях водимы или посылаеми! Яко орли парящи, без страха по воздуху летаете, и яко лви свирепи, в пустыняхъ водимы, рыкаете! Казачество донское и волское[816], свирепое! Соседи наши ближние! Непостоянные нравы, лукавые! Вы пустынножителем лукавые убийцы, разбойницы непощадные! Несытые ваши очи! Неполное ваше чрево, николи не наполнится! Кому приносите такие обиды великие и страшные грубости? Наступили вы на такую десницу высокую, на царя турского. Не впрям еще вы на Руси богатыри светоруские? Где вы тепере можете утечи от руки ево? Прогневали вы
