Во второй том собрания сочинений включены произведения, написанные в период с 1960 по 1962 годы: «Полдень. XXII век», «Стажеры», рассказ. Том дополняют комментарии Б. Стругацкого и отрывки из критики того времени.
Когда рыжий песок под гусеницами краулера вдруг осел, Петр Алексеевич Новаго дал задний ход и крикнул Манделю: «Соскакивай!» Краулер задергался, разбрасывая тучи песка и пыли, и стал переворачиваться кормой кверху. Тогда Новаго выключил двигатель и вывалился из краулера. Он упал на четвереньки и, не поднимаясь, побежал в сторону, а песок под ним оседал и проваливался, но Новаго все–таки добрался до твердого места и сел, подобрав под себя ноги.
Он увидел Манделя, стоявшего на коленях на противоположном краю воронки, и окутанную паром корму краулера, торчащую из песка на дне воронки. Теоретически было невозможно предположить, что с краулером типа «Ящерица» может случиться что–либо подобное. Во всяком случае, здесь, на Марсе. Краулер «Ящерица» был легкой, быстроходной машиной — пятиместная открытая платформа на четырех автономных гусеничных шасси. Но вот он медленно сползал в черную дыру, где жирно блестела глубокая вода. От воды валил пар.
— Каверна,— хрипло сказал Новаго.— Не повезло, надо же…
Мандель повернул к Новаго лицо, закрытое до глаз кислородной маской.
— Да, не повезло,— сказал он.
Ветра совсем не было. Клубы пара из каверны поднимались вертикально в черно–фиолетовое небо, усыпанное крупными звездами. Низко на западе висело солнце — маленький яркий диск над дюнами. От дюн по красноватой долине тянулись черные тени. Было совершенно тихо, слышалось только шуршание песка, стекающего в воронку.
— Ну ладно,— сказал Мандель и поднялся.— Что будем делать? Вытащить его, конечно, нельзя.— Он кивнул в сторону каверны.— Или можно?
Новаго покачал головой.
— Нет, Лазарь Григорьевич,— сказал он.— Нам его не вытащить.
Раздался длинный, сосущий звук, корма краулера скрылась, и на черной поверхности воды один за другим вспучились и лопнули несколько пузырей.
— Да, пожалуй, не вытащить,— сказал Мандель.— Тогда надо идти, Петр Алексеевич. Пустяки — тридцать километров. Часов за пять дойдем.
Новаго смотрел на черную воду, на которой уже появился тонкий ледяной узор. Мандель поглядел на часы.
— Восемнадцать двадцать. В полночь мы будем там.
— В полночь,— сказал Новаго с сомнением.— Вот именно в полночь.
«Осталось километров тридцать,— подумал он.— Из них километров двадцать придется идти в темноте. Правда, у нас есть инфракрасные очки, но все равно дело дрянь. Надо же такому случиться… На краулере мы были бы там засветло. Может быть, вернуться на Базу и взять другой краулер? До Базы сорок километров, и там все краулеры в разгоне, и мы прибудем на плантации только завтра к утру, когда будет уже поздно. Ах как нехорошо получилось!»
— Ничего, Петр Алексеевич,— сказал Мандель и похлопал себя по бедру, где под дохой болталась кобура с пистолетом.— Пройдем.
— А где инструменты? — спросил Новаго.
Мандель огляделся.
— Я их сбросил,— сказал он.— Ага, вот они.
Он сделал несколько шагов и поднял небольшой саквояж.
— Вот они,— повторил он, стирая с саквояжа песок рукавом дохи.— Пошли?
— Пошли,— сказал Новаго.
И они пошли.
Они пересекли долину, вскарабкались на дюну и снова стали спускаться. Идти было легко. Даже пятипудовый Новаго, вместе с кислородными баллонами, системой отопления, в меховой одежде и со свинцовыми подметками на унтах весил здесь всего сорок килограммов. Маленький суховатый Мандель шагал, как на прогулке, небрежно помахивая саквояжем. Песок был плотный, слежавшийся, и следов на нем почти не оставалось.
— За краулер мне страшно влетит от Иваненки,— сказал Новаго после долгого молчания.
— При чем здесь вы? — возразил Мандель.— Откуда вы могли знать, что здесь каверна? И воду мы, как–никак, нашли.
— Это вода нас нашла,— сказал Новаго.— Но за краулер все равно влетит. Знаете, как Иваненко: «За воду спасибо, а машину вам больше не доверю».
Мандель засмеялся:
— Ничего, обойдется. Да и вытащить этот краулер будет не так уж трудно… Глядите, какой красавец!
На гребне недалекого бархана, повернув к ним страшную треугольную голову, сидел мимикродон — двухметровый ящер, крапчато–рыжий, под цвет песка. Мандель кинул в него камешком и не попал. Ящер сидел, раскорячившись, неподвижный, как кусок камня.
— Прекрасен, горд и невозмутим,— заметил Мандель.
— Ирина говорит, что их очень много на плантациях,— сказал Новаго.— Она их подкармливает…
Они, не сговариваясь, прибавили шаг.
Дюны кончились. Они шли теперь через плоскую солончаковую равнину. Свинцовые подошвы звонко постукивали на мерзлом песке. В лучах белого закатного солнца горели большие пятна соли; вокруг пятен, ощетинясь длинными иглами, желтели шары кактусов. Их было очень много на равнине, этих странных растений без корней, без листьев, без стволов.
— Бедный Славин,— сказал Мандель.— Вот беспокоится, наверное.
— Я тоже беспокоюсь,— проворчал Новаго.
— Ну, мы с вами врачи,— сказал Мандель.
