И тут я завопил: «Постойте, один вопрос! Значит, вы теперь уже все можете?» Он с этакой снисходительной ласкою поглядел на меня и говорит: «Что вы, говорит, Леонид Андреевич. Кое-что мы, конечно, можем, но вообще-то работы еще на миллионы веков хватит. Вот, говорит, давеча испортился у нас случайно один ребенок. Воспитывали мы его, воспитывали, да так и отступились. Развели руками и отправили его тушить галактики – есть, говорит, в соседней метасистеме десяток лишних. А вы, говорит, на правильном пути. Вы нам нравитесь. Мы, говорит, в вас верим. Вы только помните: если вы будете такими, какими собираетесь быть, то и мы станем такими, какие мы есть. И какими вы, следовательно, будете». Махнул он рукой и ушел. Вот и сказочка вся.
Горбовский приподнялся на локтях и оглядел слушателей. Кондратьев дремал, пригревшись на солнышке. Славин лежал на спине, задумчиво уставясь в небо.
– «Для будущего мы встаем ото сна, – медленно процитировал он. – Для будущего обновляем покровы. Для будущего устремляемся мыслью. Для будущего собираем силы… Мы услышим шаги стихии огня, но будем уже готовы управлять волнами пламени».
Горбовский дослушал и сказал:
– Это по существу. А по форме как?
– Начало удачное, – профессионально сказал Славин. – А вот к концу вы скисли. Неужели трудно было что-нибудь придумать, кроме этого вашего испорченного ребенка?
– Трудно, – признался Горбовский.
Славин перевернулся на живот.
– Вы знаете, Леонид Андреевич, – сказал он, – мое воображение всегда поражала идея о развитии человечества по спирали. От первобытного коммунизма нищих через голод, кровь, войны, через сумасшедшие несправедливости – к коммунизму неисчислимых духовных и материальных богатств. Я сильно подозреваю, что для вас это только теория, а ведь я застал то время, когда виток спирали еще не закончился. Пусть в кино, но я еще видел, как ракетами зажигают деревни, как люди горят в напалме… Вы знаете, что такое напалм? А что такое взяточник, вы знаете? Вы понимаете, с коммунизма человек начал, и к коммунизму он вернулся, и этим возвращением начинается новая ветвь спирали, ветвь совершенно уже фантастическая…
Кондратьев вдруг открыл глаза, потянулся и сел.
– Философы, – сказал он. – Аристотели. Давайте-ка быстро помоем посуду, искупаемся, и я вам покажу Золотой грот. Такого вы еще не видели, опытные старики.
Подкатил громадный красно-белый автобус и остановился, мерно похрюкивая двигателем. Отлетающих пригласили садиться.
– Что ж, ступайте, – сказал Дауге.
Быков проворчал:
– Успеем. Пока они все усядутся…
Он исподлобья смотрел, как пассажиры один за другим неторопливо поднимаются в автобус. Пассажиров было человек сто. Провожающих почему-то было совсем немного.
– Если они будут грузиться такими темпами, – сказал Гриша, – вам к старту не успеть.
Быков строго посмотрел на него.
– Застегни рубашку, – сказал он.
– Пап, жарко, – сказал Гриша.
– Застегни рубашку, – повторил Быков. – Не ходи расхлюстанный.
– Не бери пример с меня, – сказал Юрковский. – Мне можно, а тебе еще нельзя.
Дауге взглянул на него и отвел глаза. Не хотелось смотреть на Юрковского – на его уверенное рыхловатое лицо с брюзгливо отвисшей нижней губой, на тяжелый портфель с монограммой, на роскошный костюм из редкостного стереосинтетика. Лучше уж было глядеть в высокое прозрачное небо, чистое, синее, без единого облачка, даже без птиц – над аэродромом их разгоняли ультразвуковыми сиренами.
Быков-младший под внимательным взглядом Быкова-старшего застегивал воротник. Юрковский томно сказал:
– В стратоплане спрошу бутылочку ессентуков и выкушаю…
Быков-старший с подозрением спросил:
– Печенка?
– Почему обязательно печенка? – сказал Юрковский. – Мне просто жарко. И пора бы тебе знать, что ессентуки от приступов не помогают.
– Ты, по крайней мере, взял свои пилюли? – спросил Быков.
– Что ты к нему пристал? – сказал Дауге.
Все посмотрели на него. Дауге опустил глаза и сказал сквозь зубы:
– Так ты не забудь, Владимир. Пакет Арнаутову нужно передать сразу же, как только вы прибудете на Сырт.
– Если Арнаутов на Марсе, – сказал Юрковский.
– Да, конечно. Я только прошу тебя не забыть.
– Я ему напомню, – пообещал Быков.
Они замолчали. Очередь у автобуса уменьшалась. Пора было прощаться.
– Знаете что, идите вы, пожалуйста, – сказал Дауге.
– Да, пора идти, – вздохнул Быков. Он подошел к Дауге и обнял его. – Не печалься, Иоганыч, – сказал он тихо. – До свидания. Не печалься.
Он крепко сжал Дауге длинными костистыми руками, Дауге слабо оттолкнул его.
– Спокойной плазмы, – проговорил он.
Он пожал руку Юрковскому. Юрковский часто заморгал, он хотел что-то сказать, но только облизнул губы. Он нагнулся, поднял с травы свой великолепный портфель, повертел его в руках и снова положил на траву. Дауге не глядел на него. Юрковский снова поднял портфель.
– Ах, да не кисни ты, Григорий, – страдающим голосом сказал он.
– Постараюсь, – сухо ответил Дауге.
В стороне Быков негромко наставлял сына:
– Пока я в рейсе, будь поближе к маме. Никаких там подводных забав.
– Ладно, пап.
– Никаких рекордов.
