– В Толстой Маргарите была русская тюрьма. Россия правила здесь двести лет, – здесь, в древней русской Колывани. – Нет, не Россия: вместе с Россией несла все эти годы империи. Русский Октябрь хряпнул по наковальне 1917 года: – Великая Россия Великой Революцией метнула в те годы, теми годами, искрами из-под наковальни, – Эстией, Латвией, Литвой, – и Эстии, Латвии, Литве, в снегах, в морозах – суденышком, всеми покинутым, – поплыть в историю партизанствуя, отбиваясь друг от друга, от России, как от немцев, в волчьей мировой драке и русской смуте, возлюбить как Бельгия, себя, свои болота и леса. – Россия метнула Эстией, Литвой, Латвией, Монархией, – императорской культурой, – русской общественностью, – оставив себе советы, метели, распопье, сектантство и муть самогонки, – а здесь в древне-русской Колывани: –
– тор-го-вали ви-ном, маслом, мясом, сардинками, всем, хе-хе-хе, в национальном государстве, – совсем как десять лет назад в России. Историк, – размысли. Поэты кликнули клич – Тарапита! Культура – финско-нормандская. Средневековье смешалось с сегодня. Здесь запоют еще Калевичи. Здесь есть рыцари-партизаны, которых чтут, которые своею кровью защищали свое отечество от немцев, от большевиков, от смуты. Здесь в башне Тарапита поэты, писатели и художники, рыцари в рыцарском зале – бокалом вина, бочкой пива величали на родном своем языке, встречая русского, бежавшего от родины, писателя: они на родном своем языке говорили о своей нации, о своей борьбе за свой национальный быт и за демократию, – переводчик переводил, – русский писатель ответил по-русски, и его речь перевели, – тогда пили бокалы и кубки: –
– и все вместе потом стали русские петь студенческие песни о том, как «умрешь, похоронят» – –
– здесь женщины, чтобы помолодеть, мажут лицо какой-то змеиной едкой мазью, и с лица сходит кожа, растет новая, молодая, и женщина молодеет. –
– А где-то в другом месте, за тысячи верст и отсюда и от России, – от русской земли, – два человека, русских два писателя, – в воскресный день, в заполдни, – рылись в вещах, и они нашли коробочку, где была русская земля, – не аллегория, не символ, – а просто русская наша земля, – сероватый наш русский суглинок, увезенный в коробочке за тысячи верст: – и ах как тоскливо стало обоим, такая тоска по земле. Тогда перезванивали колокола на кирке, и они не слышали их: они были два русских изгоя. Хряпнул Октябрь не только октябрьскими слезками Эстии, Литвы и Латвии: если себе Россия оставила только советы и смуту, метель и распопщину, то те, кто не хочет русской мути, метели и смуты, кто ушел от России – тот вне России фактически. Имя им – изгои. В те годы было много Кобленцев. – И: просто русский сероватый наш суглинок,
а – –
Ресторан, лакеи, фраки, смокинги, крахмалы, дамы, оркестр румын, –
– Встаааать. –
– Смииирнааа.
– «Боже, царяа хрании, –
«Сииилы, державный – – –
в-c-d-e-f
h –
Улица, перекресток, там вдали клуб черноголовых, здесь ратуша, и на ней часы показывают одиннадцать дня, морозный день.
– Полковник Саломатин? – это басом, обветренным многими ветрами.
– Никак нет, изволите ошибаться.
– Оччень жаль, о-чень жаль! – хотя, впрочем, – очень приятно… – Я полковнику Саломатину должен дать в морду, – в морду-с! – он предатель отечества… С кем имею честь? – позвольте представиться: ротмистр русской службы Тензигольский. – Очень похожи на полковника Саломатина, – он предался большевикам! –
– Куда изволите идти? –
– Ах, пустяки, – надо зайти на перепутье выпить рюмку водки.
И потом в ресторане, после многих рюмок:
– Вы, конечно, коллега, заплатите?.. Э-эх, прос… Россию, все, все вместе, сообща. Что говорить. – И бас, обветренный всяческими ветрами, не умеет быть тихим, – а глаза, также обветренные, смотрят в стол. –
k-m – –
русская же ф, фита, отмененная, неотменимая новым правописанием в России, – будет, есть в конце русской абевеги. – –
В полдни с вышгорода видно, как идет метель. Полдни.
