– Очень я там кому нужна! Да и не хочу я туда ехать. Будет, ездили!.. – А вы можете идти к чертям домой со своими курсами и чистить сапоги. Очень вы нужны, тоже, – и Егорка тоже – омут!..
Впрочем. Елена скоро успокоилась, велела приходить на плотину – –
…И Нил Нилыч решил ночью пойти. К ночи он нарядился, надел галифе с кожаной задницей, взял тросточку и неспеша пошел, – сначала в деревню попить молока, потом на плотину.
На плотину Нил Нилович пришел уже затемно, стал там в ивняке. Ему показалось, что здесь кто-то уже был, были поломаны сучья, валялись листья, трава была примята. Нил Нилович стоял долго, и тогда пришел к нему Сидор Меринов, он шел поспешно и посапывая.
– Ты здеся? – спросил он.
– Чего тебе еще надо? – переспросил Нил Нилович.
– Так что вы, господин стюдент, спать ступайте, значить, – ответил строго Сидор. – Ягорушка велели вам по ночам не шататься.
– Это еще какой Ягорушка? –
– Ягор Ягорович Камынин. А еще, к примеру, Алену Юрьевну также не трогать, они сами просили, чтобы к ней не приставать… коммунских вы не трогайте, господин стюдент!.. Спать вам надоть, господин стюдент. Вот что!
И Нилыч – и Нилыч – ушел… Но пошел сначала в землянку к Ягору Ягоровичу в расчете побить ему морду, – там никого не было, дверь была отворена, землянка торчала в шерсти соломы точно ряженый на святках в вывороченной шубе. Тогда Нилыч пошел в коммуну. В коммуне было темно, только в главном доме в слуховом окне был свет, и оттуда неслось церковное пение. Нилыч собирался было уже лезть на сосну, чтобы заглянуть под крышу, – но в это время из главного подъезда вышли: впереди парой Егор Егорович и Елена, сзади кучей – Анфуса, скопец, бабы, Мериновы. Елена была во всем белом, в фате, шла невестой с опущенной головой. Нилыч караулил. Елена, Егор Егорович, Анфуса, скопец – пошли через овраг к камынинской землянке, – остальные остались, кричали речитативом:
– Совет да любовь, совет да любовь, подай каравай, подай каравай, они люди нанови, им денежки надобны!..
В землянку вошли только Елена и Ягор Ягорович, Анфуса и скопец остались наруже, поклонились земно и ушли. Нилычу показалось, что из землянки – из тишины – послышался вскрик. Нилыч пошарил по земле, нашел камень – со всего размаху пустил им в окно землянки и пошел неспеша домой…
…А Нилыча обнял, обшарил по спине страшный страх, холод, – он споткнулся о корягу, прыгнул в сторону от дерева и – побежал, все быстрее и быстрее… И по мере того, как ускорялся его скач, увеличивался страх, и все громче и безумней кричал Нилыч.
На крылечке кто-то сидел. Нилыч перескочил через него, бросился в дом.
В дверь снаружи заскреблись. Дверь бесшумно отворилась, вошла нетвердой походкой Мария, в ночной рубашке, села на стул, уронила голову, помолчала. Нилычу стало не так страшно.
– Елена – дура, Егор – негодяй… Все погибло, вы – простите меня беспутную, глупую, несчастную!.. – заговорила Мария Юрьевна. – Вы простите… Пьяная я, несчастная я!., глупая я… совестно мне!..
(Выпись из «Книги Живота Моего»:
