Так ничего и не понял белый человек. Ушел домой, где не носят на ногах колодок, а на шеях петель.
Горели две белые свечки и еще много ламп по стенам. Читал человек по тетрадке, а другие молчали и слушали.
Огни дрожали. Свечки тоже слушали, – им нравилось, но их потрясало, – оттого-то и дрожали огни.
Человек кончил. Задули свечи. Ушли.
Всё равно.
Горела одна серая свечка. Сидела швея и шила. Ребенок спал и кашлял во сне. От стены дуло. Свечка плакала белыми, тяжелыми слезами. Слезы текли и застывали. Стало светать. Швея с красными глазами все шила. Задула свечу. Шила.
Всё равно.
Горели три желтые свечки. Лежал человек в ящике, – желтый и холодный. Читал другой по книге. Женщина плакала. Свечки замирали от страха и жалости. Пришла толпа. Пели, кадили. Понесли ящик. Свечи задули. Ушли.
Всё равно.
Один мальчик спросил:
– Что будет?
Мама сказала:
– Не знаю.
Мальчик сказал:
– А я знаю.
Мама спросила:
– А что?
Мальчик засмеялся и сказал:
– А вот не скажу.
Мама рассердилась. Пожаловалась папе.
Папа закричал:
– Ты как это смеешь?
Мальчик спросил:
– А что?
Папа опять закричал:
– Дерзости говорить! Ты что такое знаешь?
А мальчик испугался и сказал:
– Я ничего не знаю. Я пошутил.
Папа ещё больше рассердился. Он думал, что мальчик знает что-то, – и закричал страшным голосом:
– Говори, что ты знаешь! Говори, что будет!
Мальчик заплакал, и не мог сказать, что будет. И ему досталось.
Такое ведь вышло недоразумение!
Были глаза: черные, прекрасные. Взглянут и смотрят, и спрашивают.
И были глазёнки: серые, плутоватые – всё шмыгают, ни на кого прямо не смотрят.
Спросили глаза:
– Что вы бегаете? Чего ищете?
Забегали глазенки, засуетились, говорят:
– Да так себе, понемножечку, полегонечку, нельзя – помилуй, надо же – сами знаете.
И были гляделки: тусклые, нахальные. Уставятся и глядят.
Спросили глаза:
– Что вы смотрите? Что видите?
Скосились гляделки, закричали:
– Да как вы смеете? Да кто вы? Да кто мы? Да мы вас!
Искали глаза глаз таких же прекрасных, не нашли и сомкнулись.
С виду он был так себе, забулдыга, – шлялся но улицам и дорогам, засиживался в кабачках, засматривался на веселых девиц, и ничего не было у него сбережено, а потому и почет ему был маленький.
Только иногда выйдет он на перекресток, и запоет, – и такие слова он знал, что всё ему тогда окликалось, – и птицы в лесу, и ветер в поле, и волны в море.
А собачка-пустолаечка говорила:
– Плохо, плохо! Все это пустяки.
А хитрая лисичка говорила:
– Плохо, плохо! Это он все о земном, а Бога то и позабыл.
Ну что ж такое! Зато все живое ему окликалось: и птицы лесные, и волны морские, и рыскучие ветры.
Шли с возами люди по длинной степной дороге и только звезды озаряли им путь.
Ночь была долгая, и привыкли глаза их к мраку, и различали они все неровности и повороты пути.
Но долог был путь, и скучно стало юному путнику.
Он сказал:
– Надо зажечь побольше фонарей, и осветить дорогу, и скорее пойдут лошади, и мы скорее достигнем цели.
Поверили ему люди, зажгли фонари, и, – мало им было того, – наломали ветвей, наделали факелов, разложили костры, много заботились об освещении пути.
Лошади стали, – ничего, думали путники, – догоним после.
И озарились ясным светом окрестности, а звезды померкли, и увидали путники, что их путь не единственный: многие отделялись от него тропы и дороги, и каждая тропа и дорога казалась кому-нибудь самою короткою.
Перессорились попутчики и разбрелись, и солнце застанет их на разных дорогах и далеко от цели.
Одно стекло увеличивало, другое – уменьшало.
И первое стояло над каплей воды и говорило другому стеклу:
– Страшные большие существа носятся и пожирают друг друга.
Другое смотрело на улицу и говорило:
– Маленькие человечки мирно беседуют, и проходят, все проходят…
Первое сказало:
– Мои остаются. Боюсь, что доберутся они и до человечков.
Но второе сказало:
– Человечки уйдут…
На столе стояла лампа.
С неё сняли стекло; лампа увидала спичку, и сказала:
– Ты, малютка, подальше, я опасна, я сейчас загорюсь. Я зажигаюсь каждый вечер, – ведь без меня нельзя работать по вечерам.
– Каждый вечер! – сказала спичка, – зажигаться каждый вечер, – это ужасно!
– Почему же? – спросила лампа.
– Но ведь любить можно только однажды! – сказала спичка, вспыхнула, – и умерла.
Капля падала в дожде, пылинка лежала на земле.
Капля хотела соединиться с существом твердым, – надоело ей свободно плавать.
С пылинкою соединилась она – и легла на землю комком грязи.
Шёл поезд, и шел всё в одну сторону. И был там пассажир, который должен был выйти на той самой станции, где ждали его лошади и друзья.
Пассажир был нетерпеливый, на каждой станции выходил и спрашивал:
– Это – та самая станция?
А ему отвечали:
– Нет, еще не та.
И, наконец, он заснул в вагоне. Спал долго, видел очень приятные сны.
Вдруг проснулся, а поезд стоит. Пассажир побежал на платформу, спрашивает:
– Это – та самая станция?
А ему отвечают:
– Нет, уж не та.
