— Жили-то татары, а пахали, должно, наши: пленные, — вставил студент. — Ведь ваши татары крымские известные разбойники были! Они ведь даже и нашу губернию разоряли во время оно. Это, может, мой прапрадед у твоего прапрадеда в плену был да землю ему пахал! Вот как, скажи лучше!
И студент дружелюбно похлопал татарина по спине, а тот поднял брови, выпятил губы, пожал плечом:
— Почем ты знаешь?.. Зачем так говоришь?.. Не надо так говорить!
Но, видимо, был доволен, что не его прадед пахал тамбовскую землю.
Представляя свое, сказал латыш:
— У нас около городов в апреле месяце плохой очень воздух в полях: удобряют из ватеров.
— Отличное удобрение, что ж! — знающе отозвался еврей. — Вот в Китае, например, я читал, — то же самое… Конеч-но, чем народ… или лучше, так сказать, нация — культурнее…
— Тем она больше насчет ватеров понимает, — проворно закончил рязанец.
А Пааташвили, который уже облазил кругом машину, вставил в общий смех мрачно:
— Кушать хочу… Хлеба!
Дали хлеба ему и сами ели, и татарин сказал, нарочно коверкая слова:
— Маладэц, брат Кавказ!.. Ях-ши!.. Мидаль Советской власти тибе дадим!.. Краснаям доскам писать будим!.. Ях-ши!
Грузин с полным ртом ситника покосился на него, зло блеснув белками глаз, и презрительно передернул ноздрями.
Но татарин хотел поговорить с ним и спросил:
— А в ваших местах как пшеница?
— Нэт пшеница! — сердито и срыву отозвался грузин. — Хылопок… Вата-вата… Другом месте Грузия есть, — нашем нема… не хочу сеять… Псс… пышеница!..
И, желая, должно быть, полнее выказать свое презрение к ним ко всем, к этим шестерым комиссарам, и показать свое превосходство, добавил отчетливо:
— Мандарин есть, алимон есть, гранат…
— Эх, крымский виноград, говорили, сладок! — вздохнул рязанец. — Не дали, черти, и попробовать!
— О-о!.. Наш виноград! — поднял палец татарин.
— Таки и бессарабский наш тоже сладкий! — вспомнил еврей ночные молдаванские воза с фонарями. — Я-таки много его скушал!.. А вино наше бессарабское!.. Это ж… А?
И он попытался придать своему древнему трезвейшему костлявому лицу выражение лихого пьяницы и большого знатока вин и всех вообще сладостей жизни.
— Бес-сарабское?.. Кис-ля-тина! Дрянь! — покривился студент. — Тоже еще вино!
— Н-ну, уж если вам там, в вашем Тамбове, попалась одна кислая бутылка, то это ж совсем не значит! — защищал свой Каменец и соседнюю Бессарабию еврей.
— В Перекоп чумаки наши колысь по сiль iздылы, — неожиданно вспомнил полтавец. — Ось, побачимо, який такий Перекоп!
Но латыш проходил через Перекоп с отрядом, вступавшим в апреле в Крым, и сказал презрительно:
— Даже и смотреть нечего, товарищ! Сравнительно наш Тальсен — это столица.
И он протянул «Та-альзен», как называют этот заштатный городок местные жители, латыши и немцы.
Полевое солнце было так щедро на тепло и свет и так по-родному для всех травами пахло… Желтая песочница чиликала рядом и вздрагивала узеньким длинным хвостиком, готовая каждую секунду вспорхнуть и чиликнуть дальше. Была кругом та неторопливая творческая лень, та неслышность и в то же время полнота жизни, которую душа хорошо понимает только в детстве. И дальше в степь ехали с веселыми лицами.
Полтавец даже пел смешную песенку про какую-то Гапу:
И всем заочно понравилась эта одесская Гапа, только рязанец справился, что такое «спiдныця» и как она может сама кругом вертеться, а студент решил, что Гапа была не иначе, как одесская балерина, и, сам улыбаясь этой догадке, выставив красивую белую шею с рокочущим кадыком, добавил:
— Ах ты, не хватает нам сейчас этого бабьего элемента!.. Совсем не модель без баб ездить!.. Ши-карно бы мы с какой-нибудь Гапой катили!..
И толкнул коленом в колено сидевшего напротив татарина.
И потом все, даже черновекий еврей из Каменца, начали говорить о женщинах, так как все были здоровы, молоды, сыты, считали себя в безопасности и отдавались солнечной ласке и быстрому бегу машины.
Татарин даже показал всем карточку задорноликой блондинки с надписью: «От твоей Сашок» — и пояснил:
— Это я ее звал так: Сашок… Не люблю, как говорят Шура — некрасивой слово!
Только латыш, сидевший рядом с грузином, препирался с кожаным человеком из-за дороги. Грузин свернул с большака и ехал проселком, и латышу казалось, что тут какой-то подвох, а грузин сердито доказывал, что так вдвое короче, что он тысячу раз ездил в этих местах и отлично знает все дороги.
Латыш соображал, оглядываясь кругом, видел ли он эти места, когда шел тут два с чем-то месяца назад с отрядом, и ему казалось, что видел, и втайне он соглашался с шофером, что так действительно будет короче, но на всякий случай повторял внушительно:
— Если что, — то живой не будешь, — знай!
— Вон деревня — видал? — указал вперед грузин. — Там спроси, — так еду, — не так еду.
