У Полины Аркадьевны у самой текли слезы, оставляя кривые полоски на румянах, она трясла за рукав Лаврика, а тот, лежа ничком, ревел в траву.
— Встаньте, встаньте!.. мой чистый, мой прелестный мальчик, и не стыдитесь сказать то, что я, конечно, и без слов знаю.
Она отодрала его голову от земли и стала целовать мокрое лицо, шепча: «Милый, милый, солнце, радость!» пока наконец Лаврик, едва ли сознавая, кто с ним находится, сам не стал отвечать на поцелуи. Тогда Полина, не вставая с колен, в каком-то исступлении высоко подняв обе руки к небу, громко воскликнула:
— О, как могут жить люди, не знавшие таких минут?!
— Уйдите! — закричал не своим голосом Лаврик.
— Что? — спросила Полина.
— Уйдите сейчас же! вы не смеете говорить этих слов!
— Лаврик, вы с ума сошли? отчего не смею? вот новости!
— Оттого что не смеете! — закричал еще непонятнее Лаврик и бросился бежать.
Полина Аркадьевна окрикнула Лаврика раз и два, потом отыскала оставленные за кустом зонтик и ботинки и направилась домой, не без удовольствия думая, что если Лаврик и не окончательно сошел с ума, то все-таки жизнь и в деревне бывает иногда не лишенной интереса.
Оказалось, что интересность деревенской жизни далеко превзошла ожидания Полины Аркадьевны, так как, придя домой, она узнала, что не только Лаврик не возвращался, но и Елена Александровна пропала неизвестно куда. О первом, положим, еще не беспокоились, но отсутствие второй сильно тревожило Правду Львовну, судя по непривычным нервным движениям, с которыми она то ходила по террасе, то опиралась на перила, всматриваясь в каждое облако пыли, которое подымалось на проезжей дороге.
— А где же все наши? — спросила с невинным видом Полина, входя на ту же террасу, уже без васильков на голове.
— Ради Бога, Полина, не зовите сюда Леонида… Лелечка с утра пропала, и до сих пор ее нет.
— Куда же она делась? — Я именно об этом хотела у вас спросить, пока брат ничего не знает… Не известно ли вам чего-нибудь?
— Нет, нет… откуда же мне будет известно?
— Ну, я не знаю, откуда… вы же с ней дружны, и вы, пожалуйста, Полина, не скрывайте… Вы, может быть, думаете, что нехорошо выдавать чужие секреты, но тут это рассуждение нужно отбросить, потому что дело серьезно, а мало ли что может Лелечке прийти в голову.
— Нет, правда, Правда Львовна, я ничего не знаю.
— Она уехала, когда вы еще спали?
— Нет, я видела, что она уходила… еще удивилась, что она так рано поднялась. Она сказала, что хочет прогуляться.
— Очень странно! — произнесла Прайда Львовна.
— А Лаврик Пекарский дома? — спросила Полина, будто ни в чем не бывало.
Прайда вдруг остановила свою ходьбу и, посмотрев секунду молча на собеседницу, вдруг тихо спросила:
— А вы думаете, что они скрылись вместе?
Хотя Полина Аркадьевна отлично знала, что Лелечка и Лаврик никак не могли уехать вместе, но возможность такого предположения так ее поразила и пленила, что она, вопреки всякой очевидности, воскликнула совершенно искренно:
— Я не знаю! но это очень может быть.
— Нет, нет! именно этого не может быть, Полина!
— Отчего же? вы думаете, что они недостаточно смелы? вы напрасно о всех имеете такое мещанское мнение… нельзя обо всех судить по себе.
— Оставим разговор о том, что мещанство, что нет, и кто судит о людях по самому себе, а лучше скажите мне откровенно: вы это наверное знаете или только радуетесь такому предположению?
— Я ничего не знаю и ничему не радуюсь, — сказала Полина с таким видом, что всякий бы понял, что она не только все отлично знает, но что именно сама-то и есть главная изобретательница и вдохновительница поэтического побега. Правда Львовна это так и поняла, очевидно, потому что несколько сухо молвила:
— В таком случае их, конечно, искать бесполезно, потому что они давно уже имели время доехать до станции и скрыться куда им угодно… Но не могу скрыть, Полина Аркадьевна, что ваша роль во всей этой истории не то чтобы была мне непонятна (о нет! отлично понятна), но все-таки несколько удивительна.
— Я не понимаю, Ираида Львовна, какая роль, какая история? — пролепетала Полина Аркадьевна, предвкушая всю сладость если не трагических происшествий, то объяснений.
— Я не буду вам объяснять, какая ваша роль, но по крайней мере вы могли бы избавить меня от того, чтобы все это происходило в моем доме.
— Что же, вы меня считаете какою-то сводницей? — произнесла Полина не без достоинства.
— Называйте себя уж как там угодно, это меня нимало не интересует, потому что, по правде сказать, для меня важнее судьба тех двоих, оставшихся.
Тогда Полина начала в повышенном тоне:
