Мы обследовали поэтическую систему понтийских элегий Овидия – выделили его художественные приемы, проследили их взаимосвязь. Возможен вопрос: а насколько осознанны были приемы для самого Овидия, пользовался ли он ими как холодный мастер или писал по вдохновению, не разбирая средств? На такой вопрос, конечно, ответить нельзя; можно лишь предполагать, что у Овидия, как у многих поэтов, начало сложения стихов было интуитивным, окончательная отделка – осознанной и продуманной; что не поддавалось такой отделке, шло в огонь (C. IV, 1, 100–101, ср. П. III, 9, 11–12). Во всяком случае, сознательности и рационалистичности в отношении к своим стихам у Овидия было гораздо больше, чем может показаться. Свидетельство этому – большое стихотворение в нечастом у поэтов роде: автопародия. Эта автопародия – «Ибис».
«Ибис», десятая из десяти книг, написанных Овидием в ссылке, пользуется заслуженной славой самого темного произведения всей древнеримской поэзии. Образцом для Овидия было одноименное стихотворение александрийского классика Каллимаха, но оно не сохранилось и помочь нашему пониманию не может. Ибис – имя египетской птицы, которой поверье приписывало неопрятные повадки, упоминаемые Овидием в стк. 450. Этим именем Овидий вслед за Каллимахом называет какого-то своего врага – по неявному намеку можно лишь догадываться, что тот хотел поживиться за счет имущества сосланного поэта (стк. 20–21, ср. C. I, 6). На этого врага он и обрушивает самые отчаянные поношения, суля ему в возмездие тысячу жестоких смертей. Нескончаемый ряд этих проклятий и составляет всю поэму-инвективу Овидия.
«Ибис» настолько не похож на остальные произведения Овидиевой ссылки, что филологи недоумевают: что могло толкнуть поэта к такому несвоевременному риторическому упражнению? Думается, что самый правдоподобный ответ на этот вопрос – наше предположение, что «Ибис» есть автопародия. При этом пародирует себя Овидий по меньшей мере на трех уровнях, от самого поверхностного до самого глубокого.
Самый поверхностный – это уровень орнаментальной мифологии. Мы видели, что почти каждое стихотворение Овидия украшено мифологическими сравнениями. Мы могли бы еще заметить, что эти сравнения бывают чаще всего сосредоточены в конце стихотворения, что идут они обычно не по одиночке, а сразу группами – упомянув Ореста и Пилада, Овидий тут же упомянет Ахилла и Патрокла и т. д. – и что в них Овидий очень любит называть героев не прямо, а описательно – не «Орест», а «безумец», не Пилад, а «фокеец», не Патрокл, а «Менетиад» (по отцу) или даже «Акторид» (по деду). Все эти приемы в «Ибисе» доведены до предельной крайности. Мифологические сравнения – «чтоб тебе погибнуть так, как погиб такой-то» – сосредоточены в конце стихотворения и занимают почти две трети его объема (а в начале стихотворения вдобавок не упущены ни сравнения «от несчетности», ни «от невозможности»). Друг за другом они следуют группою, и в группе этой не менее двухсот уподоблений, так что подчас они начинают группироваться еще детальнее: «ослепленные», «обезумевшие», «погибшие от жен», «погибшие в странствиях Одиссея» и т. п. А в иносказательных именованиях своих героев Овидий доходит до такой изощренности, что здесь что ни двустишие, то загадка: «мучься, как этеец, как зять двух змей, как отец Тисамена, как муж Каллирои» (стк. 347–348) – даже искушенный знаток мифологии должен сделать немалое усилие, чтобы понять, что здесь имеются в виду такие известные лица, как Геракл, Афамант, Орест и Алкмеон, и что, следовательно, общее «мучение» их – безумие. Такой систематической шифровкой известного через неизвестное Овидий как бы доводит до абсурда свой любимый стилистический прием и этим свидетельствует, что пользуется им вполне сознательно и опасные его стороны хорошо понимает.
Следующий уровень автопародии – это структурные мотивы. План «Ибиса» – это как бы вывернутый наизнанку типичный план дружеского «письма с Понта» (ср. «послания к врагу» – C. III, 11; IV, 9; V, 8). Там обычно в начале стоит похвала адресату, здесь – поношение; там – клятва в верности, здесь – клятва в ненависти; там – рассказ о своем злополучии, здесь – о злополучии Ибиса; там – просьбы, здесь – угрозы; там – благопожелания, здесь – проклятия. А чтобы подчеркнуть эти ассоциации, Овидий начинает «Ибиса» характерным мотивом «Скорбных элегий» – «я не хочу называть твое имя» (там – из заботы о друге, здесь – о враге!), а кончает последним проклятием – «живи и умри здесь, как я, среди гетских и сарматских стрел!» (стк. 637–638). Так показывает Овидий, что и жанровые особенности его поздних стихов были им вполне осознаны. Мало того: та мифологическая энциклопедия в загадках, которой заканчивается «Ибис», не могла не напоминать и автору и читателям две другие мифологические энциклопедии Овидия, «Фасты» и «Метаморфозы», но тоже вывернутые наизнанку – там нанизывались примеры начал и вечной смены явлений, здесь – трагических концов. Так и жанровая пародия распространяет свой охват с поздних стихов Овидия на все его творчество в целом.
