Два вопроса для нее мучительны. Во-первых, «запятнанная биография». При приеме в партию ей заявили, что вину отцов дети должны искупать кровью. Тогда она показала раненую руку и сказала, что уже искупила. Кстати, в вину отца она не верит, но самое страшное, что дома о нем не говорят и не вспоминают — как будто он вообще не существовал. Во-вторых, отношение окружающих к ее «фронтовому прошлому». Сколько гадости ей было высказано: что при такой внешности и фигуре она, по-видимому, получила награды вовсе не за участие в боевых действиях, а наград маловато потому, что, наверное, «давала» не тому, кому надо было.
Проговорили до полуночи (я-то в основном молчал и слушал), даже расставаться не хотелось, но она уходит, заявляя, что ей поутру уезжать на испытания, и уже в дверях вдруг добавляет, что обо мне у нее сложилось впечатление как о прямой, «цельной натуре» и если бы ее полюбил такой человек, то она пошла бы с ним на край света, головой бы бросилась в омут.
К чему она это сказала? Я, откровенно говоря, не знаю, что это такое (надо заглянуть в словарь!), однако сомневаюсь в «цельности» своей натуры. Уж очень она у меня невыдержанная, нервная и впечатлительная.
Рано утром выяснилось, что она еще не уехала — не пришла машина, и мы пошли купаться на Плещеево озеро. У берегов оно очень мелкое, идешь около километра, а глубины все нет. Сложена она неплохо: правда, верхнюю часть тела от руки вдоль ключицы уродует шрам, но бедра хорошие, ноги стройные, нижняя часть пропорциональная и приятная для глаза. В ней сохранилось еще много детского и задорного мальчишества, вдруг стала бегать по берегу и гонять камни, но плавает не особенно хорошо: не то по-бабьи, не то на боку.
Возвращаемся к гостинице, где ее уже ждут машина и пятеро мужчин — оказывается, ее подчиненных. На полигоне за деревней Березовской им предстоит провести испытание фильтров на арттягачах. По тому, каким резким тоном она высказывает им свое недовольство за опоздание, а пожилому мастеру — за неотремонтированный у тягача радиатор, помятый еще неделю тому назад, отмечаю, что ей нравится командовать людьми, и, думаю, это у нее неплохо получается. Характер жесткий, но есть в этой еще довольно молодой женщине что-то очень хорошее и, пожалуй, даже чистое.
Прощаюсь со всеми и вечером возвращаюсь в Москву.
24 августа — С утра в доме нет никакой воды, умываюсь из кружечки. Неприятно: я любитель большой воды. Быстро собрался и поехал за город в Немчиновку. В вагоне электрички наблюдаю две пары (очевидно, офицерские). Мужья, по моим предположениям, офицеры, жены — типичные, офицерские. Толстые, хорошо одетые, намазанные — и глупы, как положено! Вот жалкое существование у людей! По их разговорам чувствуется, что духовный мир их беден крайне. Все их функции в жизни определяются наличием влагалища. Ну и профессия — жена! Особенно бездетная! Чем же они занимаются? Продукты на говно переводят!
Опять не мог уснуть до пяти утра. Встал поздно, долго лежал в кровати, слушая удивительно неприятную ругань хозяйки за стенкой. Фрося Сипакова, огромная бабища, работает в совхозе «водителем кобылы», редкое занятие для женщины. Ругается матом, голос хриплый.
Неужели все возчики ругаются? От общения с лошадьми? Но ведь лошади никогда не матерятся. Странно!
Почему я лежу до 11.00 в кровати? Сам не могу этого объяснить, это просто преступление: ведь я должен работать, должен учиться, обязан трудиться не покладая рук. А может, это недолгое безделье полезно мне как отдых после трудных экзаменов и всяких волнений? Нет, это не так! Трудиться надо повседневно, независимо от настроения. Нужен режим, строгий, повседневный.
Кушать в доме нечего. Побрел на станцию, обошел все станционные «забегаловки» — ничего нет (даже плавленого сыра). Завтракаю селедкой и решаю вернуться в Москву.
28 августа — Был у Штейманов: Леши нет дома, Людмила Николаевна лежит на кровати, очень расстроена, рассказывает, что поругалась с Эрной, называет ее «пиявкой» и «змеей подколодной». Ей очень жаль Алешу, который, по ее словам, «родился в рубашке» (не попал, как я, на фронт, остался жив, благополучно пережил неприятности в институте), а вот в самом главном — в женитьбе — ему не повезло, и я был всецело с ней согласен. Дело в том, что у Леши выявили язвенную болезнь двенадцатиперстной кишки, а он отказывается ехать в желудочный санаторий лечиться, потому что Эрна хочет в это время ехать развлекаться и отдыхать в Крым, в Алушту.
На следующий день пытаюсь поговорить с ним, беру его спокойствием, выдержкой, столь редко бывающей у меня. Убеждаю заняться здоровьем, а не потакать капризам жены, которая себялюбива, эгоистична, ведет себя по отношению к нему нехорошо, не настаивая на лечении, что серьезно должно заставить задуматься, любит ли она его по-настоящему.
Леша с серьезным выражением лица, таким необычным для него, с какой-то внутренней напряженностью, отказывается продолжить разговор — меня это очень огорчило. Друг детства меняется на глазах, здравый смысл уступает женским капризам.
