Настоящее издание представляет собой первое и наиболее полное собрание сочинений Венедикта Марта – «проклятого поэта», друга обэриутов и заумников, легенды авангарда Дальнего Востока, морфиниста и опиомана, прошедшего путь от завсегдатая владивостокских кабаре и наркотических притонов Харбина до расстрела в Киеве в 1937 году. Хотя В. Марта принято причислять к футуристам, его редчайшие сборники 1910-х – начала 1920-х гг., сочетающие стихи и визионерскую прозу, не поддаются никаким определениям. Позднее В. Март выступал как прозаик, автор ярких и насыщенных экзотикой Дальнего Востока, Китая и Японии повестей, рассказов и очерков, а также написанного в соавторстве авантюрного романа «Желтый дьявол». Подавляющее большинство его произведений, вошедших в данное собрание, до сих пор оставалось недоступным для читателей. Собрание снабжено подробными комментариями и включает биографические материалы, в том числе следственное дело В. Марта 1937 г., факсимильные публикации, репродукции обложек и иллюстраций первоизданий.В «Склянку Тян-ши-нэ», второй том собрания, вошли рассказы, повести и миниатюры, созданные В. Мартом в 1910-х – 1930-х гг.
– Хотите я расскажу вам маленькую вещичку?
Конечно, очаровательная Анна Викторовна знала, что все с удовольствием будут слушать, так как ее «вещички» всегда были столь же увлекательны и изящны, как и их рассказчица, но задала этот вопрос только для того, чтобы возбудить немного нетерпения в своих друзьях.
– Расскажите! Расскажите! – просили все.
Анна Викторовна улыбнулась, и тихо, ровным, приятным голосом, начала рассказывать свою «маленькую вещичку».
– Я расскажу вам о любви со случайною причудою.
– О, это был обычный, осенний вечер по-петроградски. Хоть сейчас выйдите на балкон, и вы увидите ему подобный во всей его тоскливой мокроте. Знаете, в такие тусклые вечера иногда бывают причудливые настроения, странные, – совершенно не соответствующие всему окружающему, – желания.
Вдруг хочется нежного взгляда, улыбки… Захочется… идешь, вглядываешься в лица прохожих и, как нарочно, все встречные пасмурны, невеселы, озабочены, торопятся, бегут куда-то и не взглянут даже!
Вот, в таком настроении, я возвращалась как-то из театра. Остановилась у трамвайной остановки, и тогда впервые увидела г. Н. – героя моего рассказа. Он стоял против фонаря, профилем ко мне. Он сначала не обращал на меня внимания, но вдруг взглянул в мою сторону. Трамвай долго не показывался и я, в ожидании его, успела… влюбиться в г. Н., вернее, – в его левый глаз… Странно, – у него были разные глаза: левый – смотрел как-то особенно величаво и спокойно, правый – был точно взволнован чем-то и с тревогой вглядывался во мглу. Подошел вагон. Мы сели друг против друга. Я все смотрела в его левый глаз, и меня, конечно, радовало то, что это, по-видимому, волновало его.
– Схожу с вагона, он тоже. Следует за мной. Захотелось поговорить с ним. Я уронила зонтик. Познакомились.
– Так начался мой роман.
С этого вечера я часто встречалась с ним, он стал бывать у меня, развлекал рассказами о Сибири, о тайге. Был он сыном сибирского золотопромышленника; в Петроград приехал развлечься. Я любила подолгу сидеть о ним, вглядываться в его левый глаз и слушать милые рассказы. Когда я сказала ему о том, что мне нравится его маленький недостаток: различие в глазах, – он как-то испуганно взглянул на меня и стал быстро и нервно говорить о чем-то, не имеющем ничего общего с моими словами.
Он заинтересовал меня и особенно после того, как я заметила, что и он полюбил меня.
А дальше… дальше – любовь. Любовь особенно прекрасна тогда, когда не говоришь о ней, не правда ли?!.
– На перроне вокзала… Он уезжал к себе – в Сибирь на несколько месяцев. Я провожала его.
Раздался второй звонок.
Мы прощались.
– О, если бы ты оставил мне только один твой глаз – левый, – пошутила я.
Вдруг он строго и пристально взглянул на меня, тихо нервно рассмеялся…
Третий звонок…
– Возьми! – крикнул он с неожиданной злобой в голосе, и быстро вскочил на площадку вагона.
На ладони моей лежал его левый, искусственный глаз.
Я очнулся от сильного толчка. Точно кто-то громадный ударил мощным кулаком по стене дома, и дом и все в нем задрожало.
Странный шум… Словно тысячи людей дрались где-то бамбуковыми палками; или монахини стройными бесконечными рядами опускались на колени и шелестели выглаженными креповыми платьями; или тысячи огненных языков с трескучим шумом перебегали по гигантской сухой береговой коре…
В мою комнату вбежала соседка.
– Перепугались?! Маленькое землетрясение… Привыкайте, – здесь, в Нагасаки, это нередкое явление… Слышали шум? – Это шелестели бумажные домики от сотрясения… Правда, своеобразная музыка… Как вовремя произошло землетрясение, – я только что собиралась будить вас: – ведь, пора идти в церковь. Готовьтесь!.. – быстро говорила она.
Через полчаса я с ней отправился на «Minamiya-mate» в православную церковь.
Было уже совсем темно, когда мы вошли в апельсиновую рощицу; в глубине рощицы стояла, освещенная внутри, небольшая церковь.
На зеленых ветвях висели разноцветные бумажные фонарики; тусклый, мигающий свет их делал еще более таинственной сумрачную рощицу. Кое-где, как золотые мячи, свешивались крупные апельсины.
Из церкви неслись голоса православного священника-японца и некоторых из молящихся.
«Аррихуя, аррируя, аррируя! Срава тебе Бодзи мой!..» – пели японцы, которым никак не удавалось произнести звуки «л» и «ж».
В рощице, обычно темной и тихой по ночам, в эту рождественскую ночь, – было особенно людно и шумно. Здесь собралась почти вся русская колония; явилось много православных японцев; у калитки и забора толпились любопытные.
Взошла луна и осветила церковь, верхи деревьев, людей…
Соседка оставила меня, и я одиноко бродил в веселой толпе.
