В редакцию «Нашего современника» он пришел сам. Мы даже не пытались приглашать его, потому что знали: Шукшина охотно печатает «Новый мир».
Зашел и оставил целую папку рукописей. Это были рассказы, составившие впоследствии книгу «Характеры».
Потом были новые встречи.
Мы почувствовали очень доброе отношение Василия Макаровича к журналу и предложили ему войти в редколлегию. Он не сразу согласился. Говорил, дескать, едва ли он сможет принести пользу журналу, поскольку редко бывает в Москве, все время занят в кино.
И это было искренне: Василий Макарович не любил мельтешить, значиться и там, и тут, но нигде ничего не делать.
А все-таки мы его уговорили: сказали, что с него будет достаточно, если он все, что напишет, будет показывать в первую очередь нам.
Меня, и всех, кто был знаком с Василием Макаровичем, поражала его удивительная работоспособность и, главное, творческая результативность, которой нельзя было не восхищаться, потому что она просто не укладывалась в представление об обычных человеческих возможностях.
Судите сами: человек одновременно снимался в кино, писал сценарии, «пробивал» их на студии, подбирал актеров и отправлялся с ними то на Алтай, то на Вологодчину, сам ставил фильмы и сам же играл в них главные роли... И в то же время в редакцию «Нашего современника» то и дело приходили переписанные от руки в школьных тетрадях (переписывала его жена Л.Н.Федосеева) его новые рассказы и повести...
– Когда он успевает?! – удивлялись и одновременно восхищались мы.
Но вместе с восхищением нет-нет, да и проскальзывала в наших разговорах еще не осознанная во всей грозной неотвратимости тревога: «ведь он же просто горит, а не живет...» Тем более, что мы знали: здоровье у него неважное....
Повесть «Калина красная», рукопись которой Шукшин принес в редакцию, мне понравилась, и я с радостью сказал: «Будем печатать. Но есть два замечания. Первое – слишком выпирает сценарный каркас. И второе – неудачна, на мой взгляд, не соответствует правде жизни концовка повести».
А повесть кончалась так: в поле, где работал Прокудин, приехали трое из банды и, подозвав его к себе, выстрелили в упор и скрылись безнаказанные.
– Выходит, что зло торжествует! – сказал я. – Это убьет веру в сердцах всех Прокудиных, в возможность вырваться из «малины», стать снова людьми.
– Вы правы, – согласился Василий Макарович. – Но как это сделать?
– Ну, например, так... – начал фантазировать я. – В полях много прямых и окольных путей. Легковая машина бандитов помчалась по окольной, а грузовик – ей наперерез, по прямой, через лес.
– Хорошо, я подумаю, – сказал Василий Макарович.
На следующий день он принес в редакцию новый вариант концовки – тот, который появился вскоре на страницах журнала: Петро, брат Любы, по лесной дороге выезжает на большак навстречу «Волге» и таранит ее.
Однако, прибыв на съемки фильма в Вологодской области и увидев красавицу Шексну и паром на ней, он сразу же решил:
– Вот здесь, у этого парома, Петро и настигнет Губошлепа...”
“...С Макарычем... чаще всего собеседовали на кухне. Две дочурки-погодки, отцовы любимицы, если не спят, особо от них отвлечься не дадут... Вот на кухне-то и ладно: закрыл дверь, форточку нараспах, курить можно, и почти полная самостоятельность – говори, решай проблемы.
На этой самой кухне Макарыч и прочитал мне один из тех рассказов. Я его сам попросил перед тем: ты только самый лучший который, ладно?
Он рассерьезнел, снял с настенного холодильника здоровенную папку, пошелестел страницами и выбрал чего-то. Надтреснуто так сказал:
“«Жена мужа в Париж провожала». Называется так. Дорогая мне штука. Слушай...”
Слушал. Читает Макарыч без дураков, хорошо. И тут дело не в том, что актер. Написано, как выстрадано. И не выдумано, главное. Макарыч говорил однажды, а потом я эту мысль в статье, им написанной, встретил:
– Когда герой не выдуман, он не может быть только безнравственным... Или только нравственным. А вот когда он выдуман, да еще в угоду кому-то, чему-то, тут он, герой, – явление что ни на есть безнравственное. Здесь – вот, чтоб меня! – задумали кого-то обмануть, обокрасть чью-то душу... В делах материальных, так сказать, за это судят...
Мне вспомнилось, как однажды вот так вот приехал к нему в Свиблово и долго давил на кнопку звонка: не открывали... Потом я увидел на пороге Макарыча и – не узнал его. Обметанный ночной щетиной, он стоял в накинутом на плечи меховом кожушке и смотрел на меня отстраненными, как бы не видящими глазами.
– Здорово, – сказал я.
Он чуть-чуть ощурился привычным своим пронзительным ощуром.
– Ты чего, не узнаешь? Это я...
– A-а, заходи.
Мы прошли в комнатку его, рабочую, я сразу понял, что он только что от стола. Закурили, Макарыч собрал стопку исписанной бумаги, подровнял и заговорил слегка сердито и немного расстроенно:
