— Ах, — воскликнула Анежка, — ушан отвечает тебе! Ей хотелось смеяться, в нее вселилась уверенность, что монах и Якуб — братья святому Франциску и что Бог взвивает по всей земле вихри страсти и красоты. Раздумывая об этом, услышала она сзади себя чей-то блаженный плач и оглянулась посмотреть на приятеля нищенствующего монаха. И увидела, как он, хромая, подошел к ослику и оперся локтями о его хребтину и опустил подбородок в ладони. И замер в великом восторге, пожирая взглядом прекрасную принцессу. И по лицу его катились слезы. Прошло мгновенье, и королевская дочь очнулась от блаженного созерцания и, ломая пальцы, поднесла свои прелестные ручки к щекам. Один из перстней соскользнул с ее пальца и упал возле сандалии мнимого монаха.
— Оставь его себе! Бог, который возлюбил бедных, сделал так, чтобы этот перстень упал на землю на расстоянии твоей руки.
Монах поднял перстень, поцеловал и хотел продеть сквозь него веревку, которой был препоясан. Но перстень выпал, и ослик втоптал его копытом в траву. Ни Бернард, ни Якуб не обратили на это внимания, однако Анежка все хорошо подметила.
«Бог, — сказала она себе, — дает понять, чтоб я не искушала бедность и почитала ее превыше злата и дорогих каменьев».
Потом Анежка заговорила вслух и попросила, чтобы назавтра монах и Якуб пришли к дворцовому окну, украшенному тройным венцом.
Когда подошло установленное время, Анежка уселась вместе с королем Вацлавом, священниками и умбрийским дворянином под окном, и Якуб по знаку, ему данному, запел песню, восхваляя в ней всякое живое Божье творенье, и, само собою, возносил при этом хвалу и Анежке, и Вацлаву. По второму знаку заговорил Бернард и поведал всем, кто. его слушал, о Якубовых злоключениях. И случилось так, что произнес он имя Нетки. А присутствовавший здесь старик-слуга вспомнил о верной кормилице. В свой черед, умбриец смог добавить несколько слов о своей встрече с мнимым монахом, и разные веселые истории позабавили собравшихся, и всем захотелось оказать милость странникам, один из которых припадал на ногу, а другой был довольно стар.
— Пусть, — сказала Анежка, — бедна их мысль, пусть похожи они на нищих, но мне все-таки кажется, что Бог и любовь Божеская сопутствуют им.
Умбрийский рыцарь прибавил, что монах из всех своих слабых сил старается уподобиться Франциску Ассизскому, посвятившему свою жизнь любви, видевшему Бога не только в подвигах добродетели, но и в делах греха, и в мрачной бездне бедности и хворей.
— Ни в коем случае, — возразила Анежка, — Франциск — это сердце и язык всеобъемлющего томления, которое отзывается в душе каждого из нас.
И она начала рассказывать о святом из Ассизи, упомянув при этом сестру Клариссу.
Меж тем монах и Якуб стояли под окнами дворца. Им было дозволено дышать воздухом, который овевает и короля, но это вызвало возмущение королевских слуг.
Как, разве положено, чтобы бродяга и мнимый монах у самых ног высокороднейших дам и господ отрясали с себя насекомых?
Один из дворовых вооружился палкой и, двигаясь вдоль стены (чтоб милостивый король не увидел), щелкнул монаху пальцами, а Якубу погрозил дубинкой. В эту минуту Анежка, выглянув из окна, увидела разъяренного слугу и приветливо попросила:
— Приведи бывшего жителя Фландрии по имени Каан!
Ах, Боже милостивый, неисповедимы скрещения путей человеческих! Волей-неволей пришлось Хансу по прозванию Каан собираться в дорогу. Пришлось сопровождать Якубка в усадьбу, которую двадцать лет назад отдали Нетке.
Такова была воля Анежки. Так она повелела. И надлежало исполнить все в точности!
Ханс и иже с ним были оглушены настолько, что так и застыли с разинутыми ртами. Не верилось им, что принцесса, самая славная изо всех, сколько их ни родится на свет, да к тому же немыслимо красивая — краше некуда! — вместо гордости и высокомерия являет непостижимую снисходительность и не смущается бедняцких одежд, и не морщится при виде видавшего виды монашеского капюшона, из коего, возможно, ухмыляется чума.
Вышедши из заточения, Петр некоторое время работал на полях своей жены Нетки. Пахал, сеял, жал, по не лежала у него душа к сельскому труду. Его стремления, его дух и все желания влекли его к совершенно иному образу жизни. Не мог он забыть о шумных торяшщах, о зазывных криках купцов и о звенящих денежках. Среди лавочников легко было заработать серебрушку — не говоря уже о словесах, речах, похвальбе и спорах и Бог знает о чем еще. Слышались удары молота, сыпал искрами пламень, переселенцы с Востока и Запада, здешний люд, продувные хитрецы и отчаянные простофили правильным полукругом обступали Петра.
Среди них кузнец выглядел настоящим чародеем, который может то, чему другие только удивляются.
