Спасибо за ласковое слово и теплое участие*. Меня маленького так мало ласкали, что я теперь, будучи взрослым, принимаю ласки как нечто непривычное, еще мало пережитое. Потому и сам хотел бы быть ласков с другими, да не умею: огрубел и ленив, хотя и знаю, что нашему брату без ласки никак быть невозможно.
Коршевских новостей не ведаю. Знаю только, что Соловцов ушел*, уходит, кажется, и старик Полтавцев. Режиссер Аграмов.
Дай бог, чтоб комедия, которую Вы носите под сердцем, удалась Вам* и дала Вам то, чего Вы хотите. Чем больше успеха, тем лучше для всего нашего поколения писателей. Я, вопреки Вагнеру*, верую в то, что каждый из нас в отдельности не будет ни «слоном среди нас» и ни каким-либо другим зверем и что мы можем взять усилиями целого поколения, не иначе. Всех нас будут звать не Чехов, не Тихонов, не Короленко, не Щеглов, не Баранцевич, не Бежецкий, а «восьмидесятые годы» или «конец XIX столетия». Некоторым образом, артель.
Нового у меня нет ничего. Собираюсь писать что-то вроде романа* и уже начал. Пьесы не пишу и буду писать не скоро, ибо нет сюжетов и охоты. Чтобы писать для театра, надо любить это дело, а без любви ничего путного не выйдет. Когда нет любви, то и успех не льстит. Начну с будущего сезона аккуратно посещать театр и воспитывать себя сценически.
Поклонитесь Вашему брату*. Все мои шлют Вам поклон, а я дружески жму руки и шлю Вам самые сердечные пожелания. Пишите.
619. А. М. ЕВРЕИНОВОЙ
10 марта 1889 г. Москва.
Уважаемая Анна Михайловна!
Гонорар получил*, спасибо. Получил я больше, чем ожидал, и боюсь, что Вы не вычли моего долга. Ведь я немножко должен конторе.
Вчера я кончил и переписал начисто рассказ, но для своего романа*, который в настоящее время занимает меня. Ах, какой роман! Если бы не треклятые цензурные условия, то я пообещал бы его Вам к ноябрю. В романе нет ничего, побуждающего к революции, но цензор все-таки испортит его. Половина действующих лиц говорит: «Я не верую в бога», есть один отец, сын которого пошел в каторжные работы без срока за вооруженное сопротивление, есть исправник, стыдящийся своего полицейского мундира, есть предводитель, которого ненавидят, и т. д. Материал для красного карандаша богатый.
Денег у меня теперь много, хватит прожить до сентября; обещаниями никакими я не связан… Наступило самое подходящее время для романа (литературного, конечно, а не жениховского). Если теперь не буду писать, то когда же писать? Так я рассуждаю, хотя почти уверен, что роман через 2–3 недели надоест мне и я опять отложу его.
У меня есть сюжет для небольшого рассказа*. Постараюсь сделать сей рассказ к майской или июньской книжке. Но если можно подождать до июля или августа, то мой роман сказал бы Вам большое спасибо.
Сбросьте Вы с себя цензуру*, ради создателя! Хоть она у меня до сих пор почти ничего не зачеркнула, но все-таки я боюсь ее и не люблю. Для толстых журналов и газет цензура и не должна существовать даже в Турции. Для театра другое дело…
Погодите: куплю все толстые журналы и прикрою их, оставлю один только «Сев<ерный> вестник». Заведем тогда электрическое освещение, величественного швейцара, собственную типографию, редакционные экипажи на резинке, пригласим в сотрудники Милана (для иностранного отдела), возьмем в швейцары Ашинова… и будет у нас 40 тысяч подписчиков. Хотя, впрочем, я еще ни разу не видел своей богатой невесты*. И она меня не видела. Я ей напишу так: «Полюби не меня, а идею»*…и трону ее этим.
С нетерпением жду оттисков «Иванова». Не послать ли мне к г. Демакову секундантов?*
Буду сидеть в Москве до мая и писать. На меня теперь стих писательский нашел. Не выхожу из дому и всё пишу, пишу.
Почтение Марии Дмитриевне и Алексею Николаевичу.
Мои Вам кланяются, а я желаю здоровья и всего хорошего.
У Вас имеется рассказ Гиляровского о том, как плоты идут*. Теперь самое время пускать его.
620. И. Л. ЛЕОНТЬЕВУ (ЩЕГЛОВУ)
11 марта 1889 г. Москва.
Милый Жан, я не болен, не уехал и не думаю жениться на миллионах*; если же когда-нибудь женюсь, то не на деньгах — успокойте идеалиста Лемана. Не писал же Вам так долго по весьма тонким и политичным причинам: лень одолела. Простите, Жан.
Пастухов сапожник, а не редактор*; он не смел, каналья он этакая, писать Вам, литератору, канцелярским способом, т. е. подписываться под письмом, написанным писарской рукой. Если увижу его, то нещадно выругаю. Знаком я с ним мало, отношений к нему никаких не имею, кроме разве того, что его орган «Моск<овский> листок» и его отец считаются моими литературными врагами, т. е. ругают меня при всяком удобном и неудобном случае*. Платит он отлично.
