Милостивая государыня!
Ваш рассказ «В больнице» я прочел в клинике, где я теперь нахожусь. Отвечаю Вам лежа. Рассказ очень хорош, начиная с того места, которое я отметил красным карандашом. Начало же банально, не нужно. Продолжать Вам следует, конечно, при условии, что писание доставляет Вам удовольствие, — это во-первых, во-вторых, при условии, что Вы еще молоды и что Вы научитесь правильно и литературно ставить знаки препинания*.
Что касается «Сказки», то, мне кажется, это не сказка, а набор таких слов, как гномы, фея, роса, рыцари, — всё это фальшивые бриллианты, по крайней мере, на нашей русской почве, по которой никогда не ходили ни рыцари, ни гномы и на которой едва ли сыщете человека, могущего представить себе фею, обедающую росой и лучами. Бросьте это; надо быть искренней художницей, писать только то, что есть или что, по Вашему мнению, должно быть, надо писать картины.
Возвращаюсь к первому рассказу: не следует много писать о себе; Вы пишете о себе, впадаете в преувеличения и рискуете остаться на бобах; Вам или не поверят, или холодно отнесутся к Вашим излияниям.
Желаю всего хорошего.
1953. Н. И. ЗАБАВИНУ
27 марта 1897 г. Москва.
Многоуважаемый Николай Иванович!
Когда я приехал в Москву, у меня пошла кровь по-настоящему; доктора заарестовали меня и засадили в темницу, сиречь в клиники. Теперь адресуйтесь так: Девичье поле, университетские клиники, отделение проф. Остроумова, А. П. Чехову.
Если случится быть в Москве, то навестите болящего*. Ко мне никого не пускают, но Вас пустят, если Вы будете настаивать и покажете записку, которую при сем посылаю. Кстати, привезите мне марок 2, 3 и 5-тикопеечного достоинства и 30 бланков для открытых писем — всего на 2 рубля.
Пишу Вам лежа на спине.
Выпустят меня отсюда не раньше пятницы Страстной недели. В Петербург не пускают.
Идите на тягу и знайте, что я Вам адски завидую.
Черкните два слова, а то скучно. Никому не говорите о клиниках, а то слух дойдет до моей матери; испугается.
Прошу впустить ко мне подателя сего Н. И. Забавина.
На конверте:
1954. А. С. СУВОРИНУ
27 марта 1897 г. Москва.
Меня выпустят из клиники только в Страстную пятницу* — не раньше. В Петербург запрещают ехать. Пишу лежа. Кровь идет помаленьку.
Мне привезли из дому телеграмму, в которой Настя приглашает меня на спектакль*. Передайте, что я благодарю от всей души.
Пишите, а то скучно чертовски. Спасибо Васе, присылает газеты*.
Будьте здоровы!
1955. М. П. ЧЕХОВОЙ
27 марта 1897 г. Москва.
Маша, притащи мне осьмушку чаю и немножко одеколона.
Будь здорова.
через час после твоего ухода*.
На обороте:
1956. Л. А. АВИЛОВОЙ
28 марта 1897 г. Москва.
Ваши цветы не вянут*, а становятся всё лучше. Коллеги разрешили мне держать их на столе. Вообще Вы добры, очень добры, и я не знаю, как мне благодарить Вас.
Отсюда меня выпустят не раньше Пасхи; значит, в Петербург попаду я не скоро. Мне легче, крови меньше, но все еще лежу, а если пишу письма, то лежа.
Будьте здоровы. Крепко жму Вам руку.
1957. Р. Ф. ВАЩУК
28 марта 1897 г. Москва.
Вместо того, чтобы сердиться, вы повнимательнее прочтите мое письмо*. Я, кажется, ясно написал, что Ваш рассказ очень хорош, кроме начала, которое производит впечатление лишней пристройки. Позволять Вам писать или не позволять — не мое дело; я указал Вам на молодость, потому что в 30–40 лет уже поздно начинать; указал на необходимость выучиться правильно или литературно ставить знаки препинания, потому что в художественном произведении знаки зачастую играют роль нот, и выучиться им по учебнику нельзя; нужны чутье и опыт. Писать с удовольствием — это не значит играть, забавляться. Испытывать удовольствие от какого-нибудь дела значит любить это дело.
Простите, мне трудно писать; я всё еще лежу.
Прочтите еще раз мое письмо и перестаньте сердиться. Я был вполне искренен, и вот пишу Вам опять, потому что искренно желаю Вам успеха[20].
1958. А. С. СУВОРИНУ
29 марта 1897 г. Москва.
