В шестом томе печатаются письма с января 1895 по май 1897 г. Чехов жил в это время в Мелихове, наезжая в Москву и Петербург.
В эти годы были написаны рассказы «Анна на шее», «Ариадна», «Убийство», «Белолобый», «Дом с мезонином», повести «Моя жизнь» и «Мужики», пьеса «Чайка». О писательской работе Чехов рассказывал своим корреспондентам мало, ограничиваясь короткими сообщениями: «Пишу рассказ», «Пишу повесть», «Хочется роман писать длинный в сто верст», «Хочется писать, и кажется, что в этом году я буду писать так же много, как Потапенко». Подробнее, чем обычно, говорил он только о «Чайке», над которой, судя по письмам, работал с увлечением. Тем тяжелее было Чехову пережить провал этой пьесы на первом представлении в Александринском театре.
Как видно из писем, в это время Чехов с большим интересом относился к новым веяниям в литературе, к поискам «новых форм». Но создавая, по выражению Л. Толстого, «новые, совершенно новые для всего мира формы письма»[21], Чехов держался принципов реализма.
Как и прежде, Чехов в эти годы читал много чужих рукописей — Е. М. Шавровой, Л. А. Авиловой, А. В. Жиркевича, А. С. Яковлева, брата Ал. П. Чехова — и в письмах давал их подробные критические разборы. Нередко именно в связи с чужими произведениями он делал общие выводы о природе художественного творчества, которые многое объясняют и в его собственных эстетических принципах.
Письма дают также представление об общественной позиции Чехова в середине 90-х годов. Он скептически отнесся к ожиданиям в начале 1895 г. «более либерального периода» в связи со вступлением на престол нового царя и уже в начале января писал по этому поводу Суворину: «Когда уляжется всеобщее ликованье по случаю великих радостных событий, напишите мне. Интересно бы понаблюдать, каково будет похмелье». Позже он не раз иронизировал в письмах над фразой Николая II о «бессмысленных мечтаниях», которые всё еще держались в обществе.
Такими «бессмысленными мечтаниями» оказалась надежда на то, что изменится к лучшему положение с цензурой. Чехов, как видно из приведенной цитаты, не мог возлагать на это надежд. Но когда в марте 1895 г. группа литераторов, общественных деятелей и ученых обратилась к царю с петицией, прося оградить печать от произвола администрации, Чехов был в числе тех, кто эту петицию подписал. Среди подписей, собранных в Москве, подпись Чехова стояла первой. (Вероятно, именно по этой причине за ним был установлен негласный надзор полиции — см. примечания к письму 1506*.)
Положение с цензурой не изменилось — в течение этих двух лет Чехов продолжал испытывать на себе цензурный гнет. Вслед за повестью «Три года» («Русская мысль», 1895, № 1) сокращениям подверглась повесть «Моя жизнь», напечатанная в ежемесячных литературных приложениях к «Ниве» (1896, №№ 10, 11 и 12). «А что сделала цензура с моей повестью! Это ужас, ужас! Конец повести обратился в пустыню!» — писал Чехов Суворину 2 ноября 1896 г. «Цензура отхватила 4–5 таких мест, что получилась бессмыслица», — сообщал он Гольцеву 7 ноября 1896 г. Из повести «Мужики», напечатанной в «Русской мысли» (1897 г., кн. 4), по требованию цензурного комитета была изъята целая страница. Цензура задержала выпуск отдельного издания книги «Остров Сахалин». Не было дано разрешения и на издание газеты, которую в эти годы задумал Чехов (см. примечания к письму 1815*).
