Так как политико-экономы отождествляют прошлый труд с капиталом — прошлый труд берется здесь как в смысле конкретного, овеществленного в продуктах труда, так и в смысле общественного труда, материализированного рабочего времени, — то понятно, что они, как Пиндары{100}капитала, выдвигают на первый план предметные элементы производства и переоценивают их значение по сравнению с субъективным элементом, живым, непосредственным трудом. Для них труд становится адекватным только тогда, когда он становится капиталом, когда он противостоит самому себе, когда пассив труда противостоит его активу. Продукт поэтому господствует над производителем, предмет — над субъектом, осуществленный труд — над трудом осуществляющимся, и т. д. Во всех этих концепциях прошлый труд выступает не как всего лишь предметный момент живого труда, подчиненный живому труду, а наоборот; не как элемент власти живого труда, а как власть над этим трудом. Для того чтобы и технологически оправдать ту специфическую общественную форму, т. е. капиталистическую форму, в которой взаимоотношение труда и условий труда оказывается перевернутым, так что не рабочий применяет эти условия, а условия труда применяют рабочего, политико-экономы приписывают предметному моменту труда некую ложную важность в противовес самому труду. И именно поэтому Годскин, наоборот, настаивает на том, что этот предметный момент, — стало быть, все овеществленное богатство, — чрезвычайно незначителен по сравнению с живым процессом производства и в действительности обладает ценностью только как момент живого процесса производства, а сам по себе никакой ценности не имеет. При этом Годскин несколько недооценивает, — но это естественно в противовес фетишизму политико-экономов, — то значение, какое прошлое труда имеет для его настоящего.
Если бы в капиталистическом производстве, — а отсюда и в его теоретическом выражении, в политической экономии, — прошлый труд выступал только как пьедестал и т. д., созданный для труда самим трудом, то такого рода спора не могло бы быть. Предмет спора существует только потому, что в реальном бытии капиталистического производства, а также и в его теории, овеществленный труд выступает как антагонистическая противоположность самому труду, живому труду. Совершенно подобным же образом в находящемся в плену у религии процессе мышления продукт мышления не только претендует на господство над самим мышлением, но и осуществляет это господство.
[865] Таким образом, тезис Годскина о том, что
«те результаты, которые приписываются запасу товаров, фигурирующему под названием оборотного капитала, порождены сосуществующим трудом» (стр. 9),
означает прежде всего следующее:
Одновременное сосуществование живого труда порождает значительную часть тех результатов, которые приписываются продукту прошлого труда, фигурирующему под названием оборотного капитала.
Часть оборотного капитала состоит, например, из запаса жизненных средств, которые капиталист, как утверждают политико-экономы, накопил, чтобы содержать рабочих во время их работы.
Образование запасов вообще не является особенностью капиталистического производства, хотя, поскольку при нем производство и потребление наиболее велики, постольку и находящаяся на рынке — находящаяся в сфере обращения — масса товаров тоже наиболее велика. В концепции о накоплении капиталистом запаса жизненных средств все еще сквозит воспоминание о накоплении, осуществляемом собирателем сокровищ, о том, что англичане называют «hoarding»{101}.
Здесь следует прежде всего оставить в стороне фонд потребления, так как речь здесь идет о капитале и промышленном производстве. То, что попало в сферу индивидуального потребления, безразлично, потребляется ли оно быстрее или медленнее, перестало быть капиталом {хотя частично оно может быть обратно превращено в капитал, как например дома, парки, сосуды и т. д.}.
«Обладают ли в данный момент все капиталисты Европы пищей и одеждой хотя бы на одну неделю для всех тех рабочих, которые у них заняты? Рассмотрим этот вопрос сначала в отношении пищи. Часть пищи народа составляет хлеб, который всегда выпекается всего только за несколько часов до того, как его едят… Продукт булочника нельзя накоплять. Материал, из которого делают хлеб, будь то зерно или мука, никогда не может сохраняться без постоянного труда… Уверенность рабочего-прядильщика в том, что он достанет хлеб, когда последний ему понадобится, и уверенность его хозяина в том, что те деньги, которые он уплачивает рабочему, дадут рабочему возможность купить этот хлеб, порождаются просто тем фактом, что хлеб всегда можно было достать, когда он был нужен» (стр. 10) [Русский перевод, стр. 10–11].
