Несколько актеров-любителей, подвизающихся в области литературы и искусства, дававшие два года назад спектакли в Лондоне, решили снова выступить в одном из крупнейших театров со спектаклем в пользу Ли Ханта, воззвав тем самым ко всем классам общества о помощи писателю, который должен был бы давным-давно получить какую-либо весомую компенсацию от своей страны за все, что ему пришлось перенести, и за все сделанное им добро. Надо полагать, что такая поддержка литератора литераторами и такой знак уважения писателей и художников к тому, кто так хорошо пишет, будет полезнее Ханту и сейчас и в будущем, чем любая другая помощь. И мы от него самого знаем, что он будет чрезвычайно ему приятен.
Как все это будет устроено, еще неясно, ибо исполнение наших планов зависит от того, удастся ли нам снять какой-нибудь большой театр до конца нынешнего лондонского сезона. В случае успеха мы предполагаем играть в Лондоне четырнадцатого июля в среду и девятнадцатого в понедельник. В первый раз мы будем играть «Всяк в своем нраве» [178] и фарс, а во второй «Виндзорские проказницы» и фарс.
Но мы не собираемся останавливаться на этом. Считая, что Ли Хант больше любого другого английского писателя способствовал обучению молодежи Англии и помог тем, кто занимается самообразованием, мы решили все вместе отправиться в Ливерпуль и Манчестер и дать там по одному спектаклю.
Все это я пишу для того, чтобы узнать, не согласитесь ли Вы, как представитель замечательного ливерпульского учебного заведения, оказать нам действенную помощь — а именно организовать комитет, который способствовал бы нашим целям; а также, если мы пришлем Вам наши воззвания и афишки, не попытаетесь ли Вы собрать для нас публику и вызвать сочувствие и благожелательный интерес к делу, которое нам так дорого?
С этой же почтой я посылаю точно такое же письмо почетным секретарям манчестерского «Атэнеума». Если мы получим и от них и от Вас благоприятные ответы, я беру на себя смелость от имени своих друзей предложить, чтобы Вы сами решили, в каком городе нам выступить раньше и какие пьесы где играть.
Не буду утруждать Вас дальнейшими подробностями, пока Вы не почтите меня ответом.
Остаюсь, любезный сэр, Вашим покорным слугой.
Дорогой Ноулс!
Льщу себя надеждой, что искусство, которому мы оба служим (если Вы извините, что я таким образом как бы приравниваю себя к Вам), научило меня уважать талантливого человека и в дни его заблуждений, а не только торжества. Вы часто правильно читали в людских сердцах, и я без труда извиняю то, что в моем Вы ошиблись и глубоко несправедливо предположили, будто в нем есть по отношению к Вам какие-либо иные чувства, кроме глубокого уважения.
Вы написали не больше строк, о которых пожалели бы на смертном одре, чем большинство из нас. Но если Вы узнаете меня покороче, на что я от души надеюсь (и не моя будет вина, если этого не случится), я знаю, Вам будет приятно услышать заверения, что часть Вашего письма была написана на песке и ветер уже заровнял его.
Как всегда, искренне Ваш.
Дорогой Форстер.
Только что (в половине десятого) я видел Гордона и передал ему Ваше письмо вместе с устным Вашим поручением. Он внимательно прочел письмо и сказал, что, по его мнению, на этом дело кончается. Считаю ли я, что Теккерею следует сделать еще что-либо? Я ответил, что нет. Что я считаю дело оконченным, о чем поставил в известность и Вас. Тогда он сказал, что Теккерей придет в одиннадцать, он передаст ему письмо и будет считать инцидент исчерпанным [179].
Я добавил, что вне связи с Вами или с Вашим делом — я сказал бы Теккерею, будь он здесь, что, на мой взгляд, подобные недоразумения возникают из-за его легкомысленных шуток с правдой и ложью, когда он бывает нетверд ни в той, ни в другой и несколько грешит перед первой. Гордон сказал, что он совершенно с этим согласен. Я сказал далее, что считаю себя обязанным упомянуть и о том, насколько его пародии в «Панче» (из-за которых, как я понял из Ваших слов, и возник разговор с мистером Тэйлором) кажутся мне недостойными истинной литературы и хорошего писателя: такие жалкие поделки следует оставлять для бездарных и недостойных рук — все это, я полагаю, необходимо довести до сведения Теккерея. Гордон согласился и с этим, а потом сказал, что, по его мнению, Ваше письмо делает Вам большую честь, что оно очень здраво и исполнено подлинного достоинства и что он прочел его с большим удовлетворением. Я сказал ему, имея в виду абзац, содержащий упрек Теккерею, что, поскольку по некоторым причинам знаю его силу лучше, чем Вы, я не протестовал против него, чувствуя, что он вполне уместен, и сообщил ему, почему это так (правда, я никогда с Вами об этом не говорил, хотя знаю в чем дело уже лет семь-восемь).
