— Конечно! — язвительно пожимал плечами агент. — Вы первый день служите, да? Не можете сообразить, что за ней на склад каждую минуту могут явиться с накладной? Никакого из вас толку нет, сколько с вами не бьешься.
— Ладно, ругайся, — самодовольно думал я. — Все равно, не переругаешь.
И возвращался я домой довольный, до отвала насытив свое самолюбие и гордость.
Марью Николаевну я любил уже год, а она этого совершенно не замечала. С женщинами я робел и заикнуться какой-нибудь из них о чувствах я не решился бы при самых благоприятных обстоятельствах.
Я любил Марью Николаевну целый год и боялся даже словом, даже намеком выдать свою тайну.
Ночами я метался в постели, вздыхал, терзался мучениями невысказанной и неразделенной страсти, а днем угрюмый, холодный встречался с Марьей Николаевной.
И дождался я того, что она однажды заявила мне:
— Ну, мой верный рыцарь — уезжаю.
Я почувствовал, что кровь бросилась мне в лицо. Помолчал, сделал усилие и холодно спросил:
— Куда?
— В Одессу. К сестре, а оттуда, погостив, в Москву.
— Та-ак. Ну, счастливого вам пути. Желаю, чтобы вы веселились у сестры, а также и в Москве.
Она странно поглядела на меня, вздохнула и спросила:
— Придете к пароходу проводить?
Я вежливо поклонился.
— Если разрешите, с удовольствием.
На пароходной пристани собралось много провожающих — веселые, оживленные.
И я старался быть оживленным, шутил, улыбался. Выходило неважно.
— Что вы такой?.. — спросила Марья Николаевна.
— Зуб что-то болит, — кисло отвечал я. — У нас дома такие сквозняки…
И в то время, как я говорил ей эти слова — чудовищный рев гудка разбил воздух, как стекло, и все внутри каждого человека заныло и задрожало мелкой дрожью.
Марья Николаевна скучающе глядела на мои шевелящиеся губы, а я говорил ей:
— …Такие сквозняки… Моя милая, бесценная, мое единственное солнышко!.. Я тебя люблю, слышишь ли ты это слово? И я бы хотел с тобой рука об руку дойти гордо и счастливо до самой могилы. Слышишь ли ты меня? Я люблю твою душу и люблю твое тело, такое прекрасное, гибкое, нежное и упругое. Я бы томил тебя ласками, целовал бы нежно, и бурно, и трепетно, и всю засыпал бы свежим дождем поцелуев — твои руки, грудь, живот, твои плечи, о, твои плечи. Слышишь ли ты меня, единственное мое солнышко?..
И опять гудок нелепо оборвался на средине слова «меня»…
— «Ня, единственное мое ясное солнышко»… — услышала Марья Николаевна.
— Что? Какое «ясное солнышко» — недоумевающе переспросила она.
— Я говорю, единственное, о чем я мечтаю, — понежиться на солнышке. Вот, видите, сейчас облака, а когда вы уедете, я, если выглянет солнышко, пойду на бульвар и посижу на скамейке.
— Подумаешь, идиллия… Только и всего?
И я холодно ответил:
— Только и всего.
Эти две истории я рассказал к тому, что, вообще, хорошо было бы в каждом городе на каждой улице поставить по такому гудку — хоть раз в день на пять минут можно было бы быть искренними друг с другом.
Проснулся я потому, что почувствовал около кровати присутствие постороннего лица. Но, открыв глаза, увидел свою ошибку: это был не посторонний человек, а околоточный. Полиция никогда не бывает посторонней.
Я послал ему рукой приветствие и терпеливо спросил:
— Сколько?
— Двести пятьдесят.
— Что вы, милый! Хотите десять?
— Помилуйте! Я не имею права торговаться.
— Ну, да, — кивнул я головой. — Вы сейчас скажете: дети, всеобщая дороговизна… Знаем!
— Помилуйте, я вам сейчас могу предъявить и постановление…
Обеспокоенный, я поднялся на локте.
— Позвольте… Да вы о чем?
— А вы? — улыбнулся околоточный.
— Я о…
— Ничего подобного! Я бы не стал так настойчиво… Вы, просто, как редактор журнала оштрафованы…
— Просто оштрафован? Ну, тогда, конечно, ничего.
— … И мне нужно взыскать с вас деньги.
— Вот это уже сложнее… Это не просто. Дело в том, видите ли, что мне бы ужасно не хотелось платить вам денег.
— Можно не платить, — успокоительно сказал околоточный.
— Вот видите! Ну, спасибо. Садитесь, пожалуйста!
— Можно не платить, — повторил околоточный, усаживаясь. — Так как штраф с заменой арестом на полтора месяца, то, если отсидеть — ничего платить и не придется.
— Встаньте! — сердито сказал я. — Вы, кажется, уселись на мой сюртук. Вы уверены, что это я оштрафован? Может быть, кто-нибудь другой?
— Именно, вы. Да это ничего! Теперь ведь всех штрафуют.
— Милый мой, — сентенциозно возразил я. — Все люди, в конце-концов, умирают… Но если вы на этом основании захотите отрезать мне вашей шашкой голову, — я буду энергично сопротивляться. Хотите пятьдесят? Что? Пятьдесят рублей. Хорошие деньги! На пятьдесят рублей можно обмундировать целого городового… Или седло с уздечкой для лошади купить.
— Не могу-с. Приказано взыскать полностью.
— Однако, вы тяжелый человек! Ну, ладно. Как нибудь, когда будут свободные деньги, отдам. Зимой, когда начнется сезон… Заходите, милости просим…
— Нет-с, зимой нельзя. Нужно сейчас.
— Почему же? Я заплачу проценты за отсрочку. Я готов даже рассматривать это, как ломбардную ссуду под известную ценность. Я думаю, что известную ценность я представляю?
— Нет, мы ожидать не можем.