На селе слышны были резкие удары прикладов о двери, немецкая ругань. То наступала тишина, и вдруг доносился детский вскрик или женский вопль, переходивший в плач и снова вздымавшийся до вопля-мольбы в ночи. Иногда и в самом селе, и мимо него, и совсем в стороне взревывали мотоциклы – один, несколько, а то казалось, – целый отряд движется. Луна вовсю сияла на небе. Иван Федорович, Катя, у которой саднила нога, натертая сапогом, и Нарежный с внуком – все лежали на земле, мокрые и съежившиеся от холода.
Так дождались они, когда все стихло и на селе и в степи.
– Ну, пора, бо развидняе, – шепнул Нарежный. – Будем ползти по одному, друг за дружкой.
По селу слышны были шаги немецких патрулей. Изредка то там, то здесь вспыхивал огонек спички или зажигалки. Иван Федорович и Катя остались лежать в бурьяне позади хаты, где-то в центре села, а Нарежный с внуком перелезли через плетень. Некоторое время их не слышно было.
Запели первые петухи. Иван Федорович вдруг усмехнулся.
– Ты что? – шепотом спросила Катя.
– Немцы всех петухов порезали, два-три на все село поют!
Они впервые внимательно, осмысленно посмотрели друг другу в лицо и улыбнулись одними глазами. И в это время послышался шепот из-за плетня:
– Где вы? Идите до хаты…
Высокая худая женщина, сильной кости, повязанная белой хусткой, высматривала их через плетень. Черные глаза ее сверкали при свете луны.
– Вставайте, не бойтесь, нема никого, – сказала она.
Она помогла Кате перелезть через плетень.
– Как вас зовут? – тихо спросила Катя.
– Марфа, – сказала женщина.
– Ну, як новый порядок? – с угрюмой усмешкой спрашивал ее Иван Федорович, когда и он, и Катя, и старик Нарежный с внуком уже сидели в хате за столом при свете коптилки.
– А новый порядок ось який: приихав до нас нимець з комендатуры и наложив шесть литров молока з коровы у день, та девьять штук яець з курицы в мисяць, – застенчиво и в то же время с какой-то диковатой женственностью покашиваясь на Ивана Федоровича своими черными глазами, сказала Марфа.
Ей было уже лет под пятьдесят, но во всех движениях ее, с какими она подавала на стол еду и убирала посуду, было что-то молодое, ловкое. Чисто прибранная беленая хата, украшенная вышитыми рушниками, была полна ребят – мал мала меньше. Сын, четырнадцати лет, и дочь, двенадцати, поднятые с постелей, дежурили теперь на улице.
– Як два тыждня, так и нове завдання сдавать худобу. Ось дивитесь, у нашому сели не бильш, як сто дворов, а вже в другий раз получили завдання на двадцять голов худобы, – ото вам и новий порядок, – говорила она.
– Ты ж не журись, тетка Марфа! Мы знаемо их ще по осьмнадцатому року. Воны як прийшли быстро, так и уйдуть!.. – сказал Нарежный и вдруг захохотал, показав крепкие зубы. Его турковатые глаза на кремневом загорелом лице мужественно и лукаво сверкнули.
Трудно было даже представить себе, что это говорит человек, только что лицом к лицу видевший смерть.
Иван Федорович искоса взглянул на Катю, строгие черты лица которой распустились в доброй улыбке. После многих суток боев и этого страшного бегства такою молодой свежестью повеяло на Ивана Федоровича и на Катю от двух этих уже не молодых людей.
– А що ж я бачу, тетка Марфа, як воны вас ни ободрали, а у вас ще е трошки, – подмигнув Нарежному, сказал Иван Федорович, указав кивком головы на стол, на который Марфа «от щирого сердца» выставила и творог, и сметану, и масло, и яичницу на сале.
– Хиба ж вы не знаете, що у доброй украинской хати, як бы ни шуровав, всего не съисты, ни скрасты, пока жинку не убьешь! – отшутилась Марфа с таким девическим смущением, до краски в лице, и с такой грубоватой откровенностью, что и Иван Федорович и Нарежный прыснули в ладони, а Катя улыбнулась. – Я ж усе заховала! – засмеялась и Марфа.
– Ах ты ж, умнесенька жинка! – сказал Проценко и покрутил головой. – Кто ж ты теперь – колхозница чи единоличница?
– Колгоспница, вроде як в отпуску, пока немцы не уйдуть, – сказала Марфа. – А немцы считають нас ни за кого. Всю нашу колгоспну землю воны считають за германьским… як воно там – райхом? Чи як воно там, Корний Тихонович?
– Та райхом, нехай ему! – с усмешкой сказал старик.
– На сходи зачитывали якуюсь-то там бумагу, – як его там, Розенберга, чи як его там, злодия, Корний Тихонович?
– Та Розенберга ж, хай ему! – отвечал Нарежный.
– Цей Розенберг каже, що колысь получим землю у единоличне пользование, та не уси, а хто буде добро робити для германьского райха и хто буде маты свою худобу та свий инвентарь. А який же там, бачите, инвентарь, коли воны гонють нас колгоспну пшеницу жаты серпами, а хлиб забирають для своего райха. Мы, бабы, вже отвыкли серпами жаты! Выйдем на поле, ляжем пид пшеницу от сонця та спим…
– А староста? – спросил Иван Федорович.
– А староста у нас свий, – отвечала Марфа.
– Ах ты, умнесенька жинка! – снова сказал Проценко и снова покрутил головой. – А де ж чоловик твий?
– Де ж вин? На фронти. Мий Гордий Корниенко на фронти, – серьезно сказала она.
