– То правда, то святая правда, Андрий, – сказал Матвей Костиевич, и, как ни тяжело было то, о чем они говорили, глаза его вдруг брызнули ясным светом. – Сколько дней и ночей я тут сижу, а не было часа, чтобы я не думал об этом… Андрий! Андрий! Я же низовой человек, и не мне говорить, сколько труда пало в жизни на мои плечи. А как оглянусь я сейчас на свою жизнь, вижу, в чем моя ошибка, и вижу, что не сегодня я ее сделал. Мне вот уже сорок шестой пошел, а я все кручусь, кручусь на одном месте, як кажуть, в уездном масштабе – лет двадцать! И все в чьих-нибудь заместителях… Ей-богу! Про нас раньше так и казали – укомщики, а теперь кажуть – райкомщики, – с усмешкой сказал Шульга. – Вокруг меня столько новых работников поднялось, столько товарищей моих, таких же райкомщиков, пошло в гору, а я все тащу, тащу тот же воз. И привык! Сам не знаю – як колысь воно началось, а привык. А привык – значит, отстал…
Голос Шульги вдруг пресекся, и он в волнении схватился за голову большими своими руками.
Валько понимал, что Матвей Костиевич очищает душу свою перед смертью и нельзя теперь его уже ни укорять, ни оправдывать, и молча слушал его.
