– Вот что я скажу тебе, только ты не серчай… – сказал Туркенич своим тихим голосом. – Это в первый и в последний раз ты ходил на такое дело. Понятно?..
– Не п-понятно, – сказал Олег. – Дело удалось, а без шероховатостей дела не бывает. Это не п-прогулка, это борьба, где есть и п-противник!..
– Дело не в противнике, – сказал Туркенич, – а нельзя быть мальчишкой, ни тебе, ни мне нельзя. Да, да, я хоть постарше, а я и к себе это отношу. Я тебя уважаю, ты это знаешь, потому я с тобой так и говорю. Ты парень хороший, крепкий, и знаний у тебя, наверно, больше, чем у меня, а ты – мальчишка… Ведь я едва ребят уговорил, чтобы они не пошли на помощь к тебе. Уговаривал, а чуть сам не пошел, – сказал Туркенич с усмешкой. – Может быть, ты думаешь, это мы только из-за тебя все пятеро здесь переживали? Нет, мы за все дело переживали. Пора, брат, привыкнуть, что ты уже не ты, а я уже не я… Я себя всю ночь корил, что отпустил тебя. Разве мы можем теперь рисковать собой без нужды, по пустякам? Нет, брат, не имеем права! И ты уж меня извини, я это решением штаба проведу. То есть запрещение и тебе и мне участвовать в операциях без специального на то указания.
Олег с детским выражением молча, серьезно смотрел на него. Туркенич смягчился.
– Я, брат, не оговорился, что у тебя, может быть, знаний больше, чем у меня, – сказал он с некоторой виноватостью в голосе. – Это от воспитания зависит. Я свое детство все на улице пробегал босиком, как Сережка, и хоть учился, а настоящие знания стали приходить ко мне уже взрослому. У тебя, знаешь, все-таки мать учительница, и отчим у тебя человек был политически воспитанный, а мои старики, сам знаешь… – И Туркенич с добрым выражением указал лицом на дверь в горницу. – Вот эти твои знания самое время пришло в настоящее дело пустить, – понимаешь? А полицаев дразнить – это, брат, мелко плавать. Не этого от тебя и ребята ждут. А уж если говорить всерьез… – Туркенич многозначительно указал большим пальцем куда-то высоко за спину, – так эти люди, знаешь, как на тебя надеются!..
– Ох, и х-хорош же ты парень, Ваня! – с удивлением сказал Олег, весело глядя на него. – И ты прав, ох, как ты п-прав! – сказал он и покрутил головой. – Что ж, проводи через штаб, коли так…
Они засмеялись.
– Все ж таки надо поздравить тебя с удачей, я и забыл… – Туркенич протянул ему руку.
Олег попал домой уже с рассветом. И как раз в это время Любка, собиравшаяся к нему в гости, выпроваживала своих немцев. Она не спала всю ночь и все-таки не могла не рассмеяться, глядя, как фургон, полный пьяных немцев и руководимый пьяным шофером, выделывал по улице замысловатые загогулины.
Мать все корила Любку на чем свет стоит, но дочь показала ей четыре большие банки спирта, которые она успела ночью стащить с машины. И мать, хоть и была простая женщина, поняла, что Любка поступила с каким-то своим расчетом.
Земляки! Краснодонцы! Шахтеры! Колхозники!
Всё брешут немцы! Москва была, есть и будет наша! Гитлер врет о конце войны. Война только разгорается. Красная Армия еще вернется в Донбасс.
Гитлер гонит нас в Германию, чтобы мы на его заводах стали убийцами своих отцов, мужей, сыновей, дочерей.
Не ездите в Германию, если хотите в скором времени на своей родной земле, у себя дома обнять мужа, сына, брата!
Немцы мучают нас, терзают, убивают лучших людей, чтобы запугать нас, поставить на колени.
Бейте проклятых оккупантов! Лучше смерть в борьбе, чем жизнь в неволе!
Родина в опасности. Но у нее хватит сил, чтобы разгромить врага. «Молодая гвардия» будет рассказывать в своих листовках всю правду, какой бы она горькой ни была для России. Правда победит!
Читайте, прячьте наши листовки, передавайте их содержание из дома в дом, из поселка в поселок.
Смерть немецким захватчикам!
«Молодая гвардия».
Откуда возник он, этот маленький листок, вырванный из школьной тетради, на краю кишащей людьми базарной площади, на щите, где в былые времена вывешивалась с обеих сторон районная газета «Социалистическая родина», а теперь висят немецкие плакаты в две краски, желтую и черную?
