Не более десяти метров отделяли здание школы от здания треста. Здание треста было пониже здания школы. Сережка видел перед собой железную крышу, внутренность комнат второго этажа и ближайшую к окнам часть пола в первом этаже. Кроме Садовой улицы Сережка видел и другие улицы, в иных местах загороженные от него домами. Он видел дворы и зады владений, в которых хозяйничали немецкие солдаты. Постепенно он вовлек и Валю в круг своих наблюдений.
– Кусты, кусты рубят… Смотри, даже подсолнухи, – говорил он. – А здесь, в тресте, у них, видно, штаб будет, видишь, как хозяйничают…
Немецкие офицеры и солдаты – делопроизводители, писаря – хозяйственно размещались в обоих этажах треста. Немцы были веселы. Они растворили все окна в тресте, рассматривали помещения, доставшиеся им, рылись в ящиках столов, курили, выбрасывая окурки на пустынную улочку, отделявшую здание треста от здания школы. Через некоторое время в комнатах появились русские женщины, молодые и пожилые. Женщины были с ведрами и тряпками. Подоткнув подолы, женщины стали мыть полы. Аккуратные, чистенькие немецкие писаря острили на их счет.
Все это происходило так близко от Вали и Сережки, что какая-то еще не вполне осознанная мысль, жестокая, мучительная и в то же время доставлявшая наслаждение ему, вдруг застучала в Сережкином сердце. Он даже обратил внимание на то, что оконца на чердаке легко вынимаются. Они были в легких рамах и держались в своих косячках на тонких, косо прибитых гвоздиках.
Сережка и Валя сидели на чердаке так долго, что могли уже разговаривать и о посторонних предметах.
– Ты Степку Сафонова после того не видала? – спрашивал Сережка.
– Нет.
«Значит, она просто не успела ничего сказать ему», – с удовлетворением подумал Сережка.
– Он еще придет, он парень свой, – сказал Сережка. – Как ты думаешь жить дальше? – спрашивал он.
Валя самолюбиво повела плечом.
– Кто же может это сказать теперь? Никто же не знает, как это все будет.
– Это верно, – сказал Сережка. – К тебе можно будет зайти как-нибудь? Родители не заругаются?
– Родители!.. Заходи завтра, если хочешь. Я и Степу позову.
– Как зовут тебя?
– Валя Борц.
В это время до их слуха донеслись длинные очереди из автоматов, а потом еще несколько коротких – где-то там, в Верхнедуванной роще.
– Стреляют. Слышишь? – спросила Валя.
– Пока мы тут сидим, в городе, может, невесть что происходит, – серьезно сказал Сережка. – Может, немцы и на вашей и на нашей квартире уже расположились, как дома.
Только теперь Валя вспомнила, при каких обстоятельствах она ушла из дому, и подумала о том, что, может быть, Сережка прав и мать и отец волнуются за нее. Из самолюбия она не решилась сказать первая, что ей пора уходить, но Сережка никогда не заботился о том, что могут о нем подумать.
– Пора по домам, – сказал он.
И они тем же путем выбрались из школы.
Некоторое время они еще постояли у забора, у садика. После совместного сидения на чердаке они чувствовали себя несколько смущенно.
– Так я зайду к тебе завтра, – сказал Сережка.
А дома Сережка узнал то, что он рассказал потом ночью Володе Осьмухину: об увозе раненых, оставшихся в больнице, и о гибели врача Федора Федоровича, Это произошло на глазах сестры Нади, она и рассказала Сережке, как это случилось.
К больнице подъехали две легковые и несколько грузовых машин с эсэсовцами, и Наталье Алексеевне, которая встретила их на улице, предложено было в течение получаса очистить помещение. Наталья Алексеевна сразу отдала распоряжение всем, кто может двигаться, переходить в детскую больницу, но все же стала просить об удлинении срока переселения, ссылаясь на то, что у нее много лежачих больных и нет транспорта.
Офицеры уже садились в машины.
– Фенбонг! Что хочет эта женщина? – сказал старший из офицеров большому рыхлому унтеру с золотыми зубами в в очках в светлой роговой оправе. И легковые машины отбыли.
Очки в светлой роговой оправе придавали эсэсовскому унтеру вид если не ученый, то, во всяком случае, интеллигентный. Но, когда Наталья Алексеевна обратилась к нему со своей просьбой и даже попыталась заговорить с ним по-немецки, взгляд унтера сквозь очки прошел как бы мимо Натальи Алексеевны. Бабьим голосом унтер позвал солдат, и они стали выбрасывать больных во двор, не дожидаясь, пока истекут обещанные полчаса.
Они вытаскивали больных на матрацах или просто взяв под мышки и швыряли на газон во дворе. И тут обнаружилось, что в госпитале находятся раненые.
Федор Федорович, сказавшийся врачом больницы, пытался было объяснить, что это тяжелораненые, которые уже никогда не будут воевать и оставлены на гражданское попечение. Но унтер сказал, что если они военные люди, то они считаются военнопленными и их немедленно направят куда следует. И раненых стали срывать с постелей в одном нижнем белье и швырять в грузовик одного на другого, как попало.
